Он подслушивает приватный разговор двух сестер Мейнелл, происходящий по другую сторону открытого окна. Мэделайн показывает Виоле письмо от мужа, полученное сегодня утром. Он пишет, что учеба становится все более напряженной. Он был ужасно рад повидать ее и девочек в Лондоне. Теперь его с недели на неделю должны послать на фронт. Не в Бельгию. Это ему разрешили написать, чтобы ее успокоить. Он надеется, что Моника идет на поправку и что Элис окрепла с наступлением весны. Он просит Мэделайн передать от него привет Виоле и Секеру. Он с глубоким сожалением должен сказать, что не сможет побывать в Грейтэме до отправки. Он будет тосковать по детям так, что и словами не передать, а по ней, разумеется, еще больше. Она постоянно у него в мыслях. Душой он рвется к ней, а ведь сейчас он на том же побережье, в Сифорде! Как же он будет по ту сторону Ла-Манша? Он надеется, что жена простит его отсутствие. Оно поможет ему вернуться к ней другим, лучшим человеком, хотя он уже сейчас любит ее так, что больше просто невозможно, и он знает, что она это знает.
На газоне все так же кидают монетки – орел, решка, – делают небольшие ставки, и сияющий весенний день проплывает мимо в облачке пыльцы и шмелей. Невозможно вообразить, что всего лишь через четыре дня армия кайзера выпустит на волю чудовищный ужас – хлорный газ, чтобы выгнать войска союзников из окопов… а потом открыть огонь. Вторая битва при Ипре, рукотворный апокалипсис, случится, пока яблони в Грейтэме успеют расцвести и осыпать цвет.
Мэри явилась, когда они еще и завтракать не кончили. В кулаке у нее зажат пучок анемонов, надранных в лесу, – для репетитора. Сегодня утром должен состояться ее первый урок.
«Шантрапа», – подумала Фрида.
Они уселись в гостиной, и Лоуренс начал объяснять Мэри, как пишутся сочинения. Фрида на дальнем конце стола тем временем писала письма домой, в Баден-Баден, периодически забываясь и пиная ножку стола праздной ногой. Она терпеть не могла, когда ее не приглашали в чем-то участвовать.
– Миссис Уикли! – вскричал Лоуренс.
У него была привычка – в такие минуты делать вид, что он ей никто.
– Му-у-у! – беззвучно, одними губами, обиженно произнесла она в ответ.
Одинокая в деревенской глуши, она выпросила у учителя и ученицы разрешение сидеть на другом конце стола во время уроков. Она не умела быть сама по себе – одна она могла разве что подремать в теплом пятне солнечного света.
На упреки мужа она отвечала, что ей не нужна интеллектуальная жизнь: она вышла замуж за писателя, у которого интеллектуальной жизни хватит на них обоих. Ей, с другой стороны, требуются развлечения – и собеседники! Теплая компания. Неужели она слишком много хочет?
Через несколько часов, когда их соседка, Моника, сползет с постели, Фрида проплывет через двор и предложит составить соседке компанию в ежедневной автомобильной поездке с шофером.
Когда Лоренцо бывал ею доволен, то говорил друзьям, что она живет лишь одним мигом, как холеная кошка.
«Скорее, как золотая рыбка, – отпарировал однажды Котелянский. – И способность сосредоточиться у нее примерно такая же».
Что она могла на это ответить?
В чешемском коттедже прошлой осенью, когда пошли проливные дожди, соседний утиный пруд разлился и понемногу затопил их участок. Внутри дома струи воды текли по стенам унылой кухоньки. Под места протечек подставили кастрюли и плошки, чтобы хоть как-то укротить потоп, но все тщетно. В тот день, во время потопа, Фрида, кажется, выплакала все свои слезы. Она не может быть счастлива в разлуке с детьми, рыдая, говорила она двум мужчинам.
Кот тем временем сидел и пожирал их единственный каравай хлеба и последний кусок сыра, не обращая внимания на волны вокруг щиколоток. По мере того как вода прибывала, а слезы все текли, он решил упрекнуть Фриду: «Фрида, ты оставила своих детей, чтобы выйти за Лоуренса. Выбирай теперь: или они, или он. А раз ты выбрала Лоуренса, перестань уже ныть про детей!»
Она тогда сбежала в коттедж к соседям, Кэтрин и Джеку. И оттуда послала Кэтрин под проливным дождем с известием, что не вернется. Лоренцо взорвался и накричал на Кэтрин (Фрида этого и ожидала): «Передайте Фриде, что я ее больше видеть не желаю!»
Кэтрин пожала плечами, развернулась и ушла обратно под дождь. Ее юбки уже отсырели и пропитались глиной. В тот день Кот увидел ее впервые и с тех пор, по наблюдениям Фриды, не считал за женщину ни одну женщину на свете, кроме Кэтрин Мэнсфилд.
Однако – «и здесь началось самое интересное», как написала Фрида сестре в Баден-Баден:
