Они приехали в кабаре «У Эмиля». Лишь в некоторых парижских ресторанах, где все еще встречаются аргентинцы, без устали выписывающие ногами самой природой заложенные в них кренделя, сохранился хотя бы отблеск того танцевального безумия, что охватило мир в годы перед Первой мировой. В то время танцы не считались сопровождением пьянства, флирта или кутежей до рассвета – танцы что-то значили сами по себе. Ведущие малоподвижный образ жизни биржевые маклеры, шестидесятилетние бабули, ветераны армии Конфедерации, почтенные государственные мужи и ученые, страдавшие двигательной атаксией, – все они желали танцевать, причем танцевать великолепно! Самые фантастические устремления созревали в до того вполне трезвых головах, дичайшая потребность выставлять себя напоказ вдруг стала проявляться в семьях, славившихся своей скромностью на протяжении нескольких поколений. Длинноногие ничтожества наутро просыпались знаменитостями, открывались места, в которых, если было желание, можно было танцевать хоть до утра. Благодаря изяществу движений или же неуклюжей ошибке строились и рушились карьеры, заключались браки или разрывались помолвки – а долговязый англичанин и девушка в голландском чепце объявляли следующий танец…
Когда они вошли в кабаре, Бэзилом вдруг овладела тревога, ведь особенно яростно среди прочего Джон Грэнби клеймил современные танцы!
В гардеробной Бэзил подошел к Джорджу Дорси:
– У нас ведь есть свободный юноша? Как считаешь, ничего, если я буду танцевать только вальсы? Все остальное я танцую так себе…
– Разумеется, никаких проблем. – Джордж с любопытством посмотрел на Бэзила: – Черт возьми, да неужели ты вообще от всего решил отказаться?
– Нет, не от всего, – ответил Бэзил, чувствуя себя неудобно.
Там, где танцевали, было уже очень много народа. Люди всех возрастов и из разных слоев общества напряженно скользили под нервные и беспокойные ритмы модной песенки «Переборщил с горчичкой». Три образовавшиеся пары тут же встали и ушли, оставив Бэзила в одиночестве за столиком. Он сидел и смотрел на танцующих, пытаясь себя убедить, что ему все это не нравится и лишь вежливость не позволяет ему этого показать. Но когда взору открывалось столь много и сразу, было весьма тяжело сохранить этот настрой – и он, как зачарованный, сидел и смотрел на энергичные ножки Юбины. В этот момент к нему за столик сел хорошо одетый молодой человек лет девятнадцати.
– Прошу прощения, – с преувеличенной вежливостью произнес он. – Не за этим ли столиком сидит мисс Юбина Дорси?
– Да, за этим.
– Я так и подумал. Я – Де-Винчи. И не спрашивайте – с художником мы не родня!
– Меня зовут Ли.
– Очень приятно, Ли! Что будете пить? Что у вас там? – Подошел официант с подносом, и Де-Винчи с отвращением поглядел на то, что принесли. – Чай… Один только чай… Официант, принесите-ка двойной «Бронкс»… А вам, Ли? Тоже двойной «Бронкс»?
– О, нет, благодарю вас! – быстро ответил Бэзил.
– Официант, тогда несите один!
Де-Винчи вздохнул; у него был столь утомленный вид, что не оставалось никаких сомнений в том, что перед вами человек, не трезвевший вот уже несколько дней.
– Какая там под столиком красивая собачка! Разве можно позволять здесь курить, если сюда приводят собак?
– А что тут такого?
– Да ведь дым ест им глаза!
Бэзил в смущении принялся обдумывать эту мысль.
– Но только не говорите со мной о собаках! – с глубоким вздохом произнес Де-Винчи. – Я изо всех сил стараюсь не думать о собаках!
Бэзил послушно сменил тему разговора, спросив, учится ли он в университете.
– Две недели проучился. – Для большего эффекта Де-Винчи помахал двумя пальцами. – Йельский курс я прошел очень быстро. Первый вылетел из класса 15-го года в Шеффилде.
– Это плохо, – искренне посочувствовал Бэзил; глубоко вздохнул и изобразил губами добрую улыбку. – Должно быть, ваши родители очень огорчились, узнав об этом?
Де-Винчи уставился на него, словно глядя сквозь мутные очки, но не успел ничего сказать: танец закончился, и за столик вернулись остальные.
– О, привет, Скидди!
– Кого я вижу! Скидди!
Его знали все. Один из первокурсников уступил ему место рядом с Юбиной, и они принялись негромко разговаривать.
– Это Скидди Де-Винчи, – шепнул Джордж Бэзилу. – Прошлым летом они с Юбиной были помолвлены, но теперь, кажется, она с ним порвала. – Он покачал головой. – Все время катались в электромобиле его матери в Бар-Харбор, вели себя просто ужасно!
Бэзил внезапно покраснел от волнения, словно кто-то щелкнул кнопкой и зажег электрический фонарик. Он бросил взгляд на Юбину – ее лицо, бесконечно спокойное, на мгновение вспыхнуло, но на этот раз ее улыбка выглядела печальной; в глазах читалось глубокое дружелюбие, но отнюдь не радость. Он задумался: имело ли для Скидди Де-Винчи какое-либо значение то, что она с ним порвала? Быть может, если он исправится, бросит пить и вернется в Йель, она передумает?
Вновь послышалась музыка. Бэзил принялся сконфуженно разглядывать свою чашку.
– Это танго! – сказал Джордж. – Тебе ведь можно танцевать танго, правда? Это приличный танец, он же испанский!
Бэзил задумался.
