– Нет, лично я с ними не знаком, – твердо заявил Бэзил. – Но точно знаю, что здесь совсем не такие девушки, которых можно встретить на балах в Йеле. Мне кажется, что здесь и балов-то не устраивают! Я не хочу сказать, что здешние девушки хуже, но они совсем не такие, как те, что бывают в Йеле. Здесь – обычные студентки.
– Я слышал, что ты теперь ухаживаешь за Розой Синклер? – спросил Эдди.
– О да, что ты! Еще как ухаживаю! – с иронией ответил Бэзил.
– В прошлом году по весне они часто звали меня к себе на ужины, но теперь, поскольку ты стал водить ее на танцы по всем клубам…
– Всего доброго! – торопливо произнес Бэзил. Он резко поклонился в ответ на почтительный поклон мистера Утсономи и удалился.
С момента приезда Минни проблема Розы стала приобретать все более и более угрожающие масштабы. В первое время он просто чувствовал по отношению к ней равнодушие и чуть стеснялся ее украшенных кружевами, чудных и старомодных платьев; но теперь, заметив, как безжалостно и упорно его эксплуатируют, он ее возненавидел. Когда она жаловалась на головную боль, в его воображении тут же возникала картина того, как эта боль перерастает в долгую и продолжительную болезнь, от которой она не оправляется вплоть до осени, когда он уедет в университет. Но получаемые им от двоюродного дедушки восемь долларов в неделю должны были оплатить его путь в Нью-Хейвен, и он знал, что, если ему не удастся удержаться на этой работе, мама откажется его отпустить.
Не догадываясь о правде, Минни Библ находила слегка загадочным тот факт, что каждый вечер он танцевал с ней всего лишь один или два танца и при этом был на редкость уныл и молчалив. По крайней мере, на время его равнодушие ее зачаровало; она почувствовала себя слегка удрученной. Но рано созревший эмоциональный характер не позволял ей долго терпеть небрежение, и Бэзилу было мучительно больно видеть, как у него постепенно стали появляться соперники. Бывали моменты, когда цена учебы в Йеле казалась ему чересчур высока.
Он возлагал большие надежды на одно грядущее событие. Вскоре должна была состояться вечеринка в честь отъезда Минни, для которой Кампфы арендовали Университетский клуб; Роза туда приглашена не была. В нужной атмосфере и при благоприятных обстоятельствах ему удастся урвать для себя хотя бы миг ее отъезда; и тогда он будет уверен, что в ее сердце останется его неизгладимый отпечаток.
За три дня до вечеринки он в шесть вечера вернулся с работы домой и обнаружил у себя перед домом лимузин Кампфов, а на крыльце – Минни; она сидела там в одиночестве.
– Бэзил, мне нужно с тобой поговорить, – сказала она. – Ты вел себя по отношению ко мне так непонятно и отстраненно…
Опьяненный ее присутствием на столь знакомом ему крыльце, он не нашел, что сказать в ответ.
– Я сегодня ужинаю с родителями в городе, и у меня есть еще целый час. Давай куда-нибудь пойдем? Я до смерти боялась, что сейчас вернется твоя мама и сочтет, что я поступила дерзко, явившись к тебе в гости без приглашения. – Она говорила шепотом, хотя вокруг никого не было. – Как бы мне хотелось, чтобы родители уволили нашего старого шофера! Он подслушивает…
– Что подслушивает? – спросил Бэзил, у которого тут же вспыхнули подозрения.
– Все!
– Тогда давай поступим так: доедем с ним до дедушкиного дома, а там я возьму наш электромобиль, – предложил он.
Каштановые кудри у нее на лбу раздувал теплый ветер; машина плавно двигалась вдоль Крест-авеню.
То, что ему удалось получить машину, усилило его ликование и заставило его почувствовать себя «на коне». Было одно место, которое он приберегал специально для таких случаев – небольшой спуск с дороги, оставшийся после разбивки Ландшафтного парка; Крест-авеню в этом месте продолжала бежать где-то наверху, ни на кого не обращая внимания, а в миле внизу на отмелях Миссисипи сверкали яркие отблески заходящего солнца.
День напоминал о том, что лето подходит к концу; оно уже миновало свой зенит, и то, что от него оставалось, надо было использовать, пока оно окончательно не исчезло.
В его объятиях она вдруг прошептала:
– Ты для меня самый главный, Бэзил, мне не нужен никто, кроме тебя!
– Но ведь ты только что призналась, что просто кокетничала!
– Да, но это было целую вечность назад! Мне раньше нравилось, когда меня называли легкомысленной – лет в тринадцать-четырнадцать, – потому что мне было все равно, что люди обо мне говорят; но с год назад я начала понимать, что в жизни есть кое-что получше – честное слово, Бэзил! – и теперь я стараюсь вести себя достойно. Но, боюсь, ангелом я никогда не стану.
Между общественными купальнями и сложенными в штабеля рельсами на другом берегу Миссисипи бледно-багровыми отблесками играла вода. Снизу до них доносились отголоски грохота и свистков с далекой железной дороги; из Ландшафтного парка над их головами плавно спускались зыбкие голоса игравших в теннис детей.
