Когда Атлет закурил, я более пристально рассмотрел его. У него были кудрявые рыжие волосы, выбивающиеся из-под кепки для гольфа, словно комнатное растение, которому стал тесен горшок. Он напоминал автопортрет Ван Гога — безумные глаза, огненные волосы, — хотя улыбка его была веселой, а зубы редкими. Под свободным спортивным костюмом проглядывали очертания фигуры бывшего спортсмена. Защитник, подумал я. Или нападающий. Руки у него были массивные.
Справа от меня, локтями прокладывая себе путь к барной стойке и вклиниваясь в разговор, появился мужчина в ирландской твидовой кепке.
— Гусь, если уж речь зашла об английских актерах, я думаю, твой племянник немного похож на Энтони Ньюли.
Атлет рассмеялся и положил ладонь мне на плечо. Я был совсем не похож на Энтони Ньюли, но наживка предназначалась для дяди Чарли, который тут же проглотил ее, откинув голову назад и начав громко петь. Атлет и Твидовая Кепка объяснили мне, что каждый раз, когда кто-то произносит имя Энтони Ньюли, дядя Чарли автоматически выдает пару куплетов песни «Какой же я дурак». Твой дядя не может удержаться, объяснили они. Что-то вроде неподконтрольного рефлекса.
— Нечто среднее между собакой Павлова и Паваротти, — пошутил я.
Они уставились на меня, не понимая.
— Кто такой Энтони Ньюли? — спросил я.
Дядя Чарли застыл. Он забрал у Атлета пустую бутылку из-под «Будвайзера» и с громким стуком опустил ее на стойку, что поразило меня даже больше, чем его пение.
— Кто такой Энтони Ньюли? Всего лишь лучший трубадур всех времен.
— Как Синатра?
— Трубадур, а не эстрадный певец. Черт возьми… Энтони Ньюли! Джей Ар! «Какой же я дурак»! Из классического бродвейского шоу «Остановите мир, я хочу выйти»!
Я смотрел на него во все глаза.
— Чему тебя там учат в твоем университете?
Я продолжал смотреть на него, не зная, что сказать. Он распростер руки и снова запел:
По бару раздались аплодисменты.
— Есть что-то в этой песне, — сказал Джо Ди своей мышке, — от чего у Чаза башню сносит.
— У меня от этой песни слезы на глаза наворачиваются, — сказал дядя Чарли. — «Какой же я дурак» — красиво сказано, вы согласны?
Дядя Чарли начал смешивать мне джин-мартини. Устав от споров, он взял окончательное решение на себя. Он сказал мне, что я «осенний тип», так же как и он, а хороший английский джин, холодный как лед, имеет вкус осени. Поэтому я буду пить джин. «У каждого времени года своя отрава», — сказал он, объяснив мне, что у водки привкус зимы, а бурбон пахнет весной. Отмеривая, смешивая и взбалтывая, он повернулся ко мне и рассказал историю жизни Ньюли. Тот был из бедной семьи. Вырос без отца. Стал звездой Бродвея. Женился на Джоан Коллинз. Страдал от депрессии. Искал отца. Мне нравился рассказ, но кто заворожил меня, так это сам рассказчик. Мне всегда казалось, что у дяди Чарли узкий эмоциональный диапазон, который варьируется от меланхоличного до угрюмого, за исключением вечеров, когда он возвращается домой из бара в ярости. Сейчас, в «Пабликанах», в самом начале вечера, в окружении друзей, опьяненный первым стаканом спиртного, он был совершенно другим человеком. Разговорчивым. Обаятельным. Способным на стабильное внимание, которого я добивался от него годами. Мы долго разговаривали, дольше, чем когда-либо, и меня поразило, что даже голос у него был другим. Его привычные интонации Богарта то и дело уступали чему-то более глубокому, более сложному. Он использовал еще более немыслимые комбинации напыщенных слов и гангстерского сленга, а также яснее формулировал мысли и четче артикулировал. Он говорил, как Уильям Ф. Бакли[66] в программе «Си Блок».
