1885 год, Российская ИмперияНезнакомка с лицом, укрытым вуалью, появилась на пороге внезапно, из ниоткуда. Внесла сумятицу в размеренную жизнь молодоженов Ильицких, перевернула все с ног на голову и – столь же внезапно исчезла. А загадки, с нею связанные, остались. Разве может юная, скучающая и не в меру любопытная Лидия Ильицкая оставить загадки нерешенными? Не может. Но у нее еще будет время пожалеть о своем любопытстве.*Автор обложки Елизавета Метлинова*Все права защищены. Размножение, обработка, распространение данного произведения нарушают ст. 1229 Гражданского кодекса РФ.
Я никогда не думала, что голова может болеть даже во сне. Помню, после первого допроса мне стало дурно, повело в сторону и… должно быть, я все-таки упала, потеряв сознание. Впрочем, боль была несильной, тупой – с нею я давно сумела свыкнуться. Меня разбудило другое. Кто-то всерьез и настойчиво отбирал у меня то, на чем я устроила голову. Я слабо отмахнулась – не помогло. Тогда пришлось открыть глаза.
Надо мною склонилось красное и опухшее, как это бывает у сильно пьющих людей, лицо незнакомой женщины. Ну, наверное женщины, поскольку губы были ярко накрашены – незнакомка пыталась выдернуть из-под моей головы мою же меховую накидку. Бархатную, отороченную соболем накидку, которую совсем еще недавно Женя заботливо надевал на мои плечи. Я не успела ни подумать, ни испугаться – резко выбросила руку, перехватив ее запястье. И сжала, добившись, чтобы она отпустила мех. Отыскала заплывшие глаза:
— Пошла вон, - прозвучало гораздо грубее, чем я рассчитывала.
— Вякать будешь, подстилка фраерская? - осклабилась в ответ девка.
Я едва успела отшатнуться, чтобы желтые ногти не разодрали мне щеку. Дернула захваченную кисть, провернув в суставе. Надавила на локоть, выворачивая руку так, что девка взвыла. Точь-в-точь как обещал Женя.
Правда, он не предупредил, какой водопад obscénitésenrusse[1] обрушится на меня вместе с воем. Я-то прежде думала, что это наша madame в Смольном сквернословит неподобающим женщине образом. И только тогда растерялась.
— Фимка, кончай голосить, - шикнула откуда-то вторая, которую я еще не видела.
— А чего она дерется! – заскулила Фимка. Но когда я чуть ослабила хватку, с готовностью метнулась к стене, растирая запястье. – Сучка бешеная. Я те покажу еще…
— Умолкни, тебе сказано! – Вторая уже повысила голос, и Фимка обиженно заткнулась.
А я только теперь осмотрелась. Это была тюремная камера – никогда не бывала в них прежде, но в месте своего пребывания не сомневалась. Узкая, с обшарпанными каменными стенами и тусклым зарешеченным окном под самым потолком. Кроме меня еще три женщины, все как одна пропитые и хмуро на меня глядящие. Только теперь я испугалась по-настоящему. Захотелось сжаться в комок, забиться в самый дальний угол и расплакаться от жалости к себе. Но я сидела не шелохнувшись, потому как понимала – стоит лишь показать им слабину…
И меня мутило все сильнее с каждой минутой, а шум в голове и не думал угасать.
Одна из женщин – та, что приструнила Фимку – подсела ближе, с жадностью меня рассматривая. Она была пожилой, с грязными неприбранными волосами и колючим, проницательным взглядом. Я не верила, что заведу здесь подруг, так что мне хотелось и от нее держаться подальше.
— Тебя за что сюда, красавица? - спросила, наконец, она. И сама же предположила: - Говорят, девку какую-т пристрелила за то, что она с супружником твоим куролесила. Правда, аль нет?
Я метнула в нее резкий взгляд.
— Кто так говорит?
— Да так… люди, - она улыбнулась, глядя на меня еще въедливей.
А я еще более убедилась, что доверять в подобном месте нельзя никому. Тем же, кто в друзья набивается – прежде всего. Ответила я ей, впрочем, вполне дружелюбно:
— Лгут те люди, бабушка. Ошибка это. Обознались.
Она цокнула языком и развеселилась:
— Хых, у нас все так говорят. Звать-то тебя как?
— Положим, что Марусей, - ответила я, давая понять, что мне все равно, поверит она или нет.
Старуха ухмыльнулась. Похоже было, что имя мое она прекрасно знала и так.
— Гордая ты шибко, - сказала она, буровя меня взглядом. – И норовистая. Кича[2]таких не любит. Маруся.
Но хоть отцепилась, и то слава Богу.
А я еще раз хмуро оглядела камеру. Разговор наш, безусловно, слышали, и я подумала, что, может, и неплохо, ежели эти благородные девы теперь знают, что я вполне способна кого-то застрелить.
О них я решила более не думать. Руками, без зеркала, нащупала, что творится с моими волосами, и принялась торопливо переплетать их в косу. Когда Женя придет за мною, я должна выглядеть хоть сколько-нибудь прилично.
Я знала, что он придет еще не скоро.
И догадывалась, что он даже не подозревает о том, где я нынче.
Да что там – я и сама понятия не имела, где мой муж.
Но знала, что он не оставит меня ни за что на свете. Не оставит, даже когда ему доложат обо всем, что я натворила…
