Когда Ханс с Марией обходят остров и Ханс снова видит его весь, он не говорит о том, что зимой постоянно думал о коне, однако признается, что, кажется, стал набожнее. Он также говорит, что дома хорошо, у них для такого чувства даже особое слово появилось – домолюбивый. Для мужчины это чувство – не всегда хороший признак, поэтому Мария говорит, что Ханс не сильно и набожнее стал, и не более домолюбивым, чем обычно, просто постарел, вон и виски поседели.
Его охватывает удивительное облегчение, оно ни с чем не связано, и Ханс замечает, что у Марии тоже появились седые волосы. Но когда они вдвоем уже подходят к дому, Ханс снова замечает, что чего-то не хватает, какого-то животного, коня.
Ханс останавливается и спрашивает, сколько этой весной народилось ягнят, и слушает, как Мария подсчитывает и показывает их. Он бродит среди ягнят, считает их, вслушивается в имена, которые им дали, и знает, что здесь ничто больше не будет так, как прежде. Год прошел, этот год не вернешь, и если сейчас спросить Марию, как обстоят дела с Ингрид, ответ ее прозвучит так же, как всегда, словно собственные глаза обманывают Ханса.
Ларсу было не больше семи месяцев, когда он, уцепившись за петли сплетенной Барбру сети, встал, но, пошатнувшись, повалился навзничь на пол и ударился головой. А потом еще раз. Спустя неделю он, стоя посреди кухни и держась за тресковую сеть, осматривался вокруг. Ларс обожал стоять.
На улице, чтобы ему было проще стоять, Ингрид подгребала к его ногам снег, и Ларс стоял и размахивал руками. Волосы у него были светлые, почти желтые, словно масло, а глаза карие и щеки круглые и румяные. Ему было месяцев восемь, не больше, когда он научился безо всякой помощи вставать посреди кухни, шагать, падать и снова подниматься на ноги, стоять и приносить что-нибудь из чулана, потому что хоть он и говорил мало, зато понимал все, что ему говорят, и знал разницу между чашкой, ложкой и жестяной коробочкой. Когда сошел снег, Ларс ходил из дома до хлева и до самого дальнего торфяного штабеля. В марте началась гололедица. Полил дождь, потом ударили заморозки и гололедица ухудшилась, остров покрылся ледяной шапкой, ходить пришлось с кошками на ногах. По самым ровным полянам Ингрид катала малыша на санках, она продела в подошву толстых старых носков рыболовные крючки, соорудив кошки и для Ларса. Он словно начал заново учиться ходить.
В начале апреля Ларс исчез – сперва один раз, потом снова. Оба раза его обнаружили на пляже Квитсанда, где он ковырял палочкой песок. Во время окота у овец Ларса пришлось привязать во дворе. Но когда Ингрид не в школе, она присматривает за ним весь день, как он проснется и пока спать не ляжет. А так он проводил время с дедом в лодочном сарае – играл с кухтылями и лесками или, сидя в корзинке для сетей, жевал сухой хлеб. За день до возвращения Ханса с Лофотен Мартин окунул ручку малыша в банку со смолой и два раза прижал к стене сарая. Получилось два отпечатка правой руки, похожие на две заячьих головы, которые никогда не исчезнут.
С руки Ларса смола тоже никак не сходила, и когда на Троицу они собрались в деревню на богослужение, Барбру с таким усердием терла Ларсу руку, что та покраснела, словно кровь, и ее пришлось прятать в варежку. От лодки до церкви Ларс дошагал сам. После они договорились с Юханнесом Малмберге окрестить мальчика в первое воскресенье августа, хотя и признали, что никакого отца у него нет.
– У всех нас есть отец, – сказал Юханнес Малмберге, – мы – дети природы.
Эти слова на самом деле – ложь, предназначенная для утешения, потому что все приходят в мир из двух источников, и Ларс, во-первых, сын некоего чужака, а во-вторых – Барбру, поэтому относились к нему с двойным недоверием. Впрочем, и с надеждой тоже. Однако за год, по мере того как он рос, и недоверие, и надежды слабели, воскресая лишь когда Ларс ломал что-нибудь или совершал подвиг, однако ни то ни другое было ему несвойственно.
Теперь же он добежал от церкви до берега и остановился, глядя на дедушку. Тот опередил остальных, вернулся в лодку и, усевшись на скамейку, отвернулся и закрыл лицо руками. Старик слышал, как внук плещется в воде, но не шелохнулся.
Вскоре вернулись остальные, застав Мартина сидящим в той же позе. Ларс уже вошел в воду по пояс, поэтому все поняли, что что-то случилось.
Мария спросила, что стряслось.
Мартин, не отнимая рук от лица, пробормотал, что сегодня он в последний раз заходил в церковь. Его спросили почему. Он не ответил, но когда они спросили, не могила ли Кайи тому причиной, Мартин кивнул и сказал, что у него больше нет сил читать надпись у нее на могильной плите, ой как зря они выгравировали там это стихотворение, священник прав, надо его убрать.
