Ошарашенный Эрик решил, что это, наверное, нормальное поведение Арии, учитывая равнодушную реакцию Коннера. Так что он сделал единственную вещь, которую может сделать человек, оказавшись лицом к лицу с кричащим ребенком: он игнорировал Арию, пока та не устала и не прекратила истерику.
Из этого настораживающего эпизода он извлек два урока. Во-первых, Ария на самом деле ребенок, а не маленький взрослый; во-вторых, ему нужно серьезно модифицировать свои методы преподавания. В последующие дни Эрик смягчал свои упреки, пока те не превратились в слова ободрения, и старался расслабить свое напряженное и хмурое лицо и начать слегка улыбаться.
Изменения, которые Эрик ощущал в себе, отражались на обучаемой им девочке. Каждый день Ария делала шаг вперед. Каждый день слова все легче вылетали из темницы ее вероломного рта. И каждый день Эрик чувствовал, как рассыпается стена, возведенная им вокруг сердца, а тьму разъедает необычный свет сострадания, которое он нашел в стенах дома Донованов.
Внезапный порыв ледяного ветра забрался под воротник одолженного Эриком зимнего пальто, выведя его из задумчивости. Ужасная погода напомнила ему о причине, по которой он вообще рискнул выйти. Пожав плечами, Эрик пересек маленький двор, следуя по цепочке следов, ведущих к занесенному снегом хлеву. Строение находилось примерно в пятидесяти ярдах от дома — сумрачное и побитое непогодой. Одна из створок двойной двери была слегка перекошена.
Эрик помедлил снаружи, подняв затянутую в перчатку руку, чтобы коснуться шершавого дерева. От его прикосновения дверь приоткрылась внутрь, печально заскрипев. Прошло много времени с тех пор, как кто-нибудь смазывал петли — с тех пор, как здесь жил кто-то достаточно сильный, чтобы работать на принадлежащем ему скромном участке земли.
Он сделал в уме пометку расспросить у Коннера, есть ли в доме какая-нибудь смазка, которую можно использовать, чтобы сделать петли бесшумными. И раз уж речь зашла о хлеве, деревянные столбы выглядели низкими — возможно, он мог бы также отщепить несколько лаг.
Петли продолжали скрипеть, когда он толкнул дверь, чтобы распахнуть ее полностью. Эрик ожидал, что в нос ему ударит характерный запах хлева. Воображаемое зловоние ярмарки, гниющего сена и грязных животных наполнило ноздри и заставило желудок сжаться от непрошенных воспоминаний. Образы холодной железной решетки и линялых желтых шатров мелькали в сознании, подобно бабочкам, летящим на свет. Мгновенная паника заставила его сердце затрепетать в груди, и Эрик застыл в дверном проеме: холодный зимний свет с трудом разогнал темноту хлева.
Но пока ветер пробирался под толстую шерсть его пальто, ожидаемое зловоние не настигло его. По правде сказать, Эрик чувствовал животный запах хлева, но тот ощущался… здоровым, чистым. Воздух был пропитан сладковатым, чуть пыльным ароматом свежего сена и старого дерева. Паника утихла, и Эрик торопливо шагнул в теплую тьму хлева, закрыв за собой дверь.
Его глаза быстро привыкли к сумраку в помещении, и он бесшумно обошел небольшую черную карету, стоявшую прямо в проходе. Одна из двух упряжных лошадей семейства, подняв крупную голову, следила своими большими влажными глазами поверх дверцы стойла, как он проходит мимо. В дальнем конце сарая замычала корова, за ее заунывным стоном последовал высокий, похожий на звон серебряного колокольчика смех, перешедший в мягкую успокаивающую песню.
Тихая ритмичная песня становилась все громче по мере того как Эрик продвигался мимо ряда стойл на другой конец хлева. Завернув за угол последнего стойла, он увидел Брилл, взгромоздившуюся на трехногую табуретку и доившую рыжевато-коричневую корову. Холодный белый свет лился вниз из единственного окошка возле стропил, заставляя белоснежные волосы Брилл сиять, подобно нимбу. Напевая, она слегка склонила голову, прижавшись щекой к боку коровы.
По какой-то причине Эрик задержался в тени возле стойла, не желая в этот миг нарушать открывшуюся ему безмятежную сцену. Несмотря на бесшумность его появления, Брилл внезапно перестала петь и подняла голову: ее глаза уставились на него сквозь темноту. Она чуть застенчиво улыбнулась.
— И долго вы собираетесь там стоять?
— Нет, — просто ответил Эрик, опираясь спиной о стенку крайнего стойла. — Вы пели для коровы? — В его голосе проскользнула улыбка и нотка легкого поддразнивания.
— Ну, я… это помогает ее успокоить, — начала Брилл, смущенная тем, что он слышал ее. — Я знаю, что не обладаю оперным голосом, но я…
— Нет, вы правы, не обладаете, — Эрик осекся, пораженный болью в ее глазах, и быстро продолжил: — Возможно, так даже лучше. Ваш голос подходит для колыбельных и ирландских плясовых.
Польщенная его комплиментом, Брилл отвернулась, чтобы скрыть появившийся на щеках румянец, и продолжила размеренно и ритмично доить. Свистящий звук, с которым струи били в ведро, заполнил повисшее между ними неловкое молчание.
