Когда Даррену поставили диагноз, я ухаживала за ним дома и редко уходила по вечерам. Он уволился, ему назначили пенсию. Помимо этого, я продолжала получать роялти с написанных мною песен. Так что выходить на работу мне не пришлось.
Даррен умер. Спустя пару месяцев я раз или два приходила к Сюзанне в бар. Но там было грустно. Слишком много воспоминаний. А с Сюзанной мы и так постоянно вместе завтракали и обедали, говорили по телефону. Пообщаться с ней я могла и вне бара.
Были времена, когда я пропадала почти каждую ночь. Это позже я стала домоседкой.
– Туда стоит сходить, – вдруг предложил Хадсон.
Я посмотрела на него с любопытством.
– Думаешь?
– Да-да, мне и тебе, – он показал сначала на меня, потом на себя. – Стоит туда сходить.
– Пойти в бар с матерью? Шутишь?
– Нет, я серьезно.
Официантка вернулась с заказом. Поблагодарив ее, беру вилку и втыкаю в пасту, от которой идет пар. Хадсон принимается за пиццу.
Проглотив кусок, вытирает рот салфеткой.
– Пойдем сегодня.
– Что? – Наверное, ослышалась. Рот прикрыт салфеткой, не пойму, что он сказал.
– Все, доедаем и идем, – отрезал он, будто уже принял решение.
– Не знаю… – Опускаю ногу, что была закинута на другую, и начинаю нервно стучать носками туфель о пол.
– Давай, будет огонь.
Огонь?!
– Не уверена…
Он рассмеялся.
– Мам, тебе стоит немного взбодриться.
Отказаться? Не хочу, чтобы с его лица пропала широкая улыбка. Боюсь испортить вечер. Впервые за долгое время он проводит его не с друзьями. Со мной, и только со мной.
– Ладно, но домой вернемся не поздно. – Нужна хотя бы видимость контроля. Мне известно, как Хадсон засиживается допоздна.
– Согласен. Мне завтра рано на работу.
Смотрю Хадсону поверх плеча. В ресторан вошла семья. Маленькая девочка говорит громко, ее губки двигаются быстро, она напоминает мне Кендру, которая научилась говорить очень рано. Выражение лица мамы мне знакомо: ей вроде и интересно, но она уже устала. Мыслями возвращаюсь к нашему столику. Наклонившись над тарелкой, Хадсон ест еще один огромный кусок пиццы.
Надо что-то сказать, так ведь? Или что-нибудь спросить? О чем мы говорили?
Пытаюсь вспомнить, но в голове пустота.
Вздохнув, жую пасту. Приятный сливочный соус, насыщенный вкус.
– Ну что, едем?
– Куда? – проглотив, спросила я.
– В «Таверну».
Точно, мы говорили о том, чтобы заглянуть в «Таверну полной луны».
– А как же, – отвечаю я, хотя все еще не уверена.
Хадсон вырулил на парковку, я крепче сжала дверную ручку. Он встал на пустое место. Тут же в дальнем углу, рядом со служебным входом в бар, замечаю бледно-зеленый пикап Сюзанны. Нахлынули воспоминания: вон она я, после концерта помогаю ребятам загрузить оборудование в фургон. Сижу на носу пикапа Сюзанны, курю сигарету, дым рассеивается в черном ночном небе. Сюзанна развлекает меня историями про странные заказы посетителей, я смеюсь. Подтрунивая друг над другом, парни хохочут и шутят, идем к машинам. Хлопаем друг друга по спине: «Сегодня хорошо отыграли». Перемигивания. Улыбки. Палец вверх.
И Мак. Всегда был Мак.
Он провожал меня до машины. Шептал на ухо.
Потом уверенным шагом шел к своей машине, один.
И он был живым. Таким живым.
Заглушив мотор, Хадсон открыл дверцу. В салон ворвался теплый вечерний воздух, знакомый запах. Запах далекого прошлого. Сжимаю ручку еще крепче – и как я на это согласилась? Поехали бы домой, в тепло, к вину и к Боуи.
В дверях появляется парочка, девушка немного пошатывается, парень взял ее под руку, придерживает за плечо. Тяжело сглатываю. Зря мы сюда приехали.
В окне появляется Хадсон, он кивает в сторону бара и вопросительно на меня смотрит. Выглянув в огромное окно, вижу все тот же вход в бар, что я помню. Мореная древесина и большая светящаяся вывеска. Чувствую себя глупо. Сделав вдох, отпускаю руку. Хадсон открывает дверцу снаружи.
– Все в порядке? – спрашивает он.
– Да. – Вылезаю из машины и вслед за Хадсоном захожу в бар.
Внутри пусто. А чего я еще ожидала в вечер воскресенья? Никто не выступает. Вместо этого в колонках радио. Похоже, песни восьмидесятых. Когда мы тут играли, было не пройти. Везде толпились люди, все пили, пивом и потом пахло так сильно, что у меня болела голова.
Но если не обращать внимания на безлюдность, ничего не поменялось. Все та же барная стойка из красного дерева, те же черные липкие стулья, барные столики, сбоку установлена сцена. То же тусклое освещение и неоновая вывеска, мигающая в окне.
– Валери! – из-за барной стойки к нам подлетела Сюзанна, звеня, словно музыка ветра. – И Хадсон тут? – Она обняла нас обоих. – Почему вы не сказали, что придете?
– Мы не планировали.
– Это я ее уговорил, – подмигнул Хадсон.
Улыбнувшись, Сюзанна кивнула с понимающим видом.
– Охотно верю. Я пыталась затащить ее сюда не один год. – Она оглянулась, на лице показались нотки сожаления: – Сегодня никто не выступает.
Я махнула рукой.
– Ничего страшного.
В ее глазах появился озорной блеск, она взмахнула рукой, как Ванна Уайт[6].
– Может, хочешь спеть пару песен?
– Нет, – покачала я головой.
– Давай, – поиграла она бровями.
Тогда я зашла с другой стороны.
– У меня даже нет музыкального инструмента.
