— Да, решил. Сознаюсь, виноват. Но, предположим, я бы назвал ее имя — и что? Допустим, я бы обвинил ее. Чилийцы сочли бы это выдумкой… а если нет, то обвинили бы меня, что я с Карли в сговоре. А тот парень, на которого я указал как на убийцу Дуарте, был уже мертв. Меня допрашивали очень долго, но ничто даже не намекало, что чилийцам хоть что-то известно о существовании Карли. Допрос длился восемь часов… они орали мне прямо в уши, осыпали оскорблениями, называли наивным американским идиотом, вмешивающимся в дела их страны. А я пел свою песню, как гребаная канарейка, потому что Говард Лонерган все кивал мне, как будто говоря: выложи им все, что знаешь, сынок. После многочасового допроса мне сообщили, что благодаря заступничеству отца и его связям с режимом Пиночета меня просто депортируют. Но сначала чилийским спецслужбам нужно узнать, что привело меня сюда. Я ответил: идеализм и желание выступить против Никсона и Киссинджера.
Затем какой-то полицейский спросил меня, не замешана ли в этом женщина. Я отрицал. Он назвал меня лжецом и, показав фотографию Валентины, заявил, что им известно, что мы с ней были неразлучны. Лонерган кивнул с мрачным видом и сообщил, что на нас с Валентиной у чилийцев есть досье. Полицейский открыл папку и показал мне фотографии, на которых мы вдвоем гуляем по Нью-Хейвену, держась за руки. «Кто это снимал?» — спросил я. Лонерган ответил совершенно невозмутимо: «Она нас интересовала, нам было известно о ее деятельности в поддержку Сальвадора Альенде». Мне ничего не оставалось, как признать: да, мы были влюблены; да, я последовал за ней; да, из-за нее я присоединился к
