— Когда я вернулся в Нью-Йорк — рейс в один конец из Сантьяго через Майами, — то даже не сомневался, что на границе меня встретят федералы и потащат на допрос. Но в Майами на паспортном контроле у меня спросили только, везу ли я алкоголь или кубинские сигары. В аэропорту Кеннеди я вышел из самолета, чувствуя себя свободным человеком. И первое, что я сделал, — подошел к стойке «Эр-Франс» и спросил, можно ли купить билет со студенческой скидкой на ближайший рейс до Парижа. Выложил двести долларов. И на следующее утро был здесь. Насколько я понял, даже с сигаретами, бухлом и двумя-тремя киносеансами в Париже можно жить меньше чем на сотню баксов в неделю.
— Значит, ты твердо решил остаться здесь?
— В Штаты я не вернусь ни за что. И еще… я больше не хочу видеть нашего братца. Никогда.
— Но Адам не имеет никакого отношения к смерти Валентины.
— Он работает на папу… на них… И наверняка, я нисколько не сомневаюсь, он работает в Конторе.
— А если даже и работает? — Я постаралась не давать воли раздражению. — Это так важно? Разве это Адам в ответе за все, что произошло? Его не было в том самолете, он не выкидывал орущих людей навстречу гибели…
— Ладно, ладно, согласен, я перегибаю палку, рассуждаю как ханжа.
— Не без того. Но понять тебя можно… Такой кошмар даром никому не проходит… Мама хоть знает, где ты?
— Я отправил ей телеграмму, как только прилетел в Париж. Впрочем, я уверен, отец ей уже сообщил, что вытащил меня живым. Я даже подозревал, что она понесется в Ла-Гуардиа[89] и будет встречать меня. Поэтому в Майами на пересадке поменял билет на другой рейс, тоже до Нью-Йорка, но с посадкой в аэропорту Кеннеди. Боялся столкнуться с ней лицом к лицу.
Мне трудно было даже представить себе волнение, тревогу и страх мамы, когда она узнала, что ее сын-первенец арестован чилийской хунтой. Убегать от нее, как это сделал Питер, особенно после того, как папа спас ему жизнь, показалось мне поступком очень неправильным… и, честно говоря, довольно трусливым. Мог бы провести с мамой в Олд-Гринвиче хоть пару дней, дать ей почувствовать свою нужность, уделить немного времени. Или это говорила во мне моя собственная вина? За то, что с тех пор, как пересекла Атлантику, я почти не контактировала с мамой, за то, что хотела отгородиться от нее стеной повыше…
— Я тебя не сужу, поступай, как знаешь, но все же мне кажется, что ты должен извиниться перед мамой… хотя бы по телефону.
— На днях я ей написал, но сделал все для того, чтобы она не узнала названия моей гостиницы. Не хочу, чтобы папа меня искал. Останусь невидимкой.
— Значит, когда я буду с ней говорить…
— Скажи просто, что говорила со мной по телефону, и не более того, но не выдавай мой парижский адрес.
Новая ложь. И снова секреты.
— Я скажу маме, что мы виделись, — твердо заявила я. — По той простой причине, что она, наверное, с ума сходит, день и ночь думая о том, как ты перенес тюрьму и в каком ты сейчас состоянии.
На следующее утро — в наш последний день вместе — мы старались не касаться чилийской темы и всего с ней связанного. Питеру хотелось побольше узнать об Ирландии. Он говорил, что я должна отважиться на поездку в Белфаст, чтобы самой узнать, так ли там все скверно, как пишут у нас. Дневным рейсом я должна была вылетать обратно в Дублин. Я уже успела соскучиться по его особой атмосфере.
Выйдя из гостиницы, мы обнялись. Питер выглядел очень расстроенным.
— Мне без тебя будет одиноко — как было до твоего появления.
— Тебе надо больше общаться, знакомиться с людьми, — посоветовала я.
— Сейчас для этого не самый подходящий момент.
Я не настаивала. Мы долго стояли в обнимку с братом перед фасадом нашей обшарпанной гостиницы. Я взяла с него обещание не поддаваться отчаянию, а если покажется, что силы на исходе, запрыгнуть в самолет и примчаться ко мне. Он должен научиться прощать себя. Еще я сказала, что люблю его. А потом настало время мне вернуться к своей ирландской жизни.
Две ночи спустя после моего возвращения в Дублин я проснулась среди ночи, разбуженная голосами в вестибюле.
— Называешь себя радикалкой? — кричал Шон. — Да ты просто долбаная аферистка!
— А ты просто занудный жирный мудозвон с маленьким хером, — не осталась в долгу Карли.
Это были самые добрые слова из всего, сказанного ими. Я взглянула на прикроватные часы. 2:08 ночи. Замечательно. Тем более что в девять утра у меня была лекция, а я все никак не могла опомниться от того, что узнала в выходные.
