В рождественский вечер я посмотрела на часы около пяти и подумала, что в Белфасте сейчас десять. Как они выдержат даже мысль о Рождестве, если с ней сопряжены воспоминания о широко открытых восторженных глазах их мальчика, когда он был совсем крохотулей, устремленных на елку с огнями, на подарки? Мне захотелось снять трубку и позвонить оператору и заказать разговор с Белфастом. Я боялась, конечно, что могу не справиться с их болью, учитывая глубину моей собственной. Но после небольшой порции «Блэк Буш», любимого виски Киарана (у меня в глубине кухонного шкафа всегда была припрятана бутылка), я решилась, открыла свою телефонную книжку, набрала «0» и продиктовала ответившей женщине длиннейший номер для трансатлантического звонка. Подключение заняло около минуты. После шести долгих гудков на мой вызов ответили:
— Да?
Голос Энн. Приглушенный. Надтреснутый.
— Это я, Элис.
Она тут же зарыдала… и продолжала плакать довольно долго. Наконец я услышала в отдалении голос Джона. Энн пыталась объяснить ему, что это я, но не могла закончить фразу. Потом Джон взял трубку:
— Элис… ты смелая девчушка, что позвонила нам сегодня.
— Простите меня. Я не должна была…
— Нет, ты молодец, это просто чудесно. Но…
Он замолчал, не в силах продолжать. Я догадывалась, что он делает отчаянные усилия, чтобы не заплакать.
Пауза была долгой и ужасной. Затем:
— Благослови тебя Господь, Элис!
И звонок прервался.
После этого я очень долго сидела в кресле с мокрым от слез лицом и спрашивала себя: иссякнет ли когда-нибудь эта боль? сумеют ли Джон и Энн с ней справиться? и будет ли моя жизнь омрачена ею до самого конца?
Домой я позвонила на другой день, ожидая, что мама будет разговаривать со мной холодно и отстраненно, давая понять, что недовольна моим отсутствием. Но она вела себя как ни в чем не бывало, называла меня солнышком, говорила, как скучает, выражала надежду, что я хорошо встретила «независимое» Рождество, и спрашивала, не соблазнюсь ли я съездить вместе с ней в Нью-Йорк на ближайшие выходные.
Папа тоже ненадолго взял трубку. Я поблагодарила его за деньги и уверила, что распоряжусь ими с умом. Он передал трубку Адаму, который удивил меня неожиданно жизнерадостным настроением. Брат сообщил, что у него хорошие новости: его берут тренером в школьную хоккейную команду при Рай Кантри Дей, довольно известном приготовительном колледже[99], располагавшемся всего в двадцати минутах езды от его квартиры в Уайт-Плейнс.
— Ого, вот так поворот в карьере, — прокомментировала я.
— Я решил на какое-то время отойти от мира бизнеса, — сказал Адам, понизив голос. — А на это место меня порекомендовал мой бывший тренер из Сент-Лоренс после того, как я с ним созвонился и сказал, что подумываю о том, что пора отдать долг обществу.
Насколько адекватно тренировки с агрессивными школярами в одном из самых агрессивных командных видов спорта соответствовали возвращению долга обществу? Я решила не задавать Адаму этот вопрос. Сказала только:
— Здорово, я за тебя рада.
В шесть вечера зазвонил телефон, и оказалось, что это Питер. Он сообщил, что находится на единственной круглосуточной телефонной станции в Париже. Мне он показался немного навеселе.
— Угадай, что я сделал часов пять назад? — спросил брат, как только трансатлантический оператор соединил нас.
— Неужели напился с Симоной де Бовуар?
— Только в мечтах. Но зато я закончил свою книгу… пока только вчерне.
— О Чили?
— Да, и больше я ничего не скажу.
— А я и не спрошу. Но поздравляю, это отлично. Это вполне себе достижение.
— Не хвали, пока не прочтешь. Может еще оказаться, что это полный провал.
— Я рада, что ты тоже не позволяешь праздничной эйфории себя увлечь.
— Ты можешь меня за это упрекнуть?
— Едва ли. Я только что говорила с мамой. Она искренне не понимает, почему я не возвращаюсь домой. А Адам решил отказаться от делового мира и будет тренером по хоккею в приготовительном колледже. Уж там у него не будет возможности вляпаться в государственный переворот.
— Только насилие на льду между мальчишками… Что ж, это ему прекрасно удавалось.
— Адам играл жестко?
— В этом спорте нельзя добиться успеха, если не играть жестко. И эта жесткость остается с тобой во всех твоих будущих делах. Адам куда сложнее, чем хочет показаться.
— Ну, если говорить о тебе, Питер… ты вообще один из самых сложных людей в моей жизни. Да и сама я изъясняюсь не самым примитивным образом.
— Слушай, а прыгай-ка ты в самолет да прилетай сюда на остаток праздников? Сколько у тебя до начала занятий — недели две?
— Но приехать в Париж — значит, бодриться и делать вид, что все в ажуре. А это сейчас за пределами моих возможностей. Плюс я готовлюсь к следующему семестру. У меня цель — к концу лета окончить колледж. А у тебя? Теперь, когда ты закончил великие мемуары «Американец в Чили»?
