— Только бы все срослось! Если справлюсь, передо мной откроются широкие перспективы — это будет моей путевкой в большую журналистику.
Патриция, хоть и была рада за Дункана, все же посмеивалась над восторгами друга и то и дело подкалывала его:
— Ты только посмотри, он на глазах превращается в какого-то Нормана Мейлера — ведется на всю эту литературную нью-йоркскую мишуру. Позавчера вечером мы ходили ужинать в «Элейн», так наш месье ужасно расстроился, когда нас посадили за столик рядом с мужским сортиром. Не то что Джордж Плимптон[102] — тот просто мило улыбнулся, а потом в баре, когда Дункан попытался затеять с ним в разговор, буквально размазал его по стенке.
Дункан даже вздрогнул, явно ошеломленный этим неожиданным словесным выпадом. Я взглянула на Патрицию. На ее лице промелькнула злобная усмешка. Я решила вмешаться, но косвенно, изменив тему разговора:
— Как продвигается работа над картиной, Патрисия?
— Пытаешься сменить тему, Элис? — спросила она ехидно.
— Угадала, пытаюсь.
— С чего бы это?
— Раз уж ты спрашиваешь напрямую, я напрямую и отвечу: то, что ты сейчас наговорила Дункану, граничит с жестокостью. А учитывая его хорошие новости, я задаюсь вопросом: почему это ты пытаешься обломать ему кайф?
Патрисию передернуло, но она явно пыталась сдержаться, чтобы не сказать мне какую-нибудь гадость. Наоборот, заговорила елейным голоском:
— Ты слишком буквально все понимаешь. Правда, Дункан?
— Ага, конечно.
— Я очень за тебя рада. — И Патрисия поцеловала Дункана в губы. — Знакомьтесь, мой парень — будущий великий американский писатель.
— Не забегай вперед, — заметил Дункан.
Вскоре Патрисия нехотя отправилась на танцевальную репетицию, а я пригласила Дункана поужинать и отметить праздник — заодно так я могла отблагодарить его за то, что принимает меня у себя. Я выбрала ресторан «Таверна Пита» в центре города, недалеко от Ирвинг-плейс. Владельцы рекламировали заведение как старейшую из сохранившихся таверн Нью-Йорка, которая работала с 1864 года. Отделка внутри была сплошь из дерева, в основном здесь пили пиво, и только сзади был небольшой зальчик, где подавали еду — аналог блюд итальянской кухни. Спагетти с фрикадельками кое-где в городе готовили и получше. Но я любила эту таверну из-за детских воспоминаний. Когда я была маленькой и мы еще жили на Манхэттене, папа изредка водил меня сюда на особые воскресные ужины — только для отца с дочерью.
— Я, конечно, не психоаналитик, — заговорил Дункан, когда мы спустились в метро в центре города, — но даже моего ограниченного понимания человеческой натуры хватает, чтобы понять: ты неслучайно отправляешься в место, так много значившее для тебя и отца, накануне встречи с матерью, с которой у тебя непростые отношения и которая только что ушла от мужа.
— Признаю, кругом виновата.
— Тебе незачем чувствовать себя виноватой. Просто это лишнее доказательство — как будто они вообще нужны! — того, насколько мы все противоречивы.
Когда мы добрались до Ирвинг-плейс, Дункан залюбовался чудесными особняками, запертыми воротами парка Грамерси — блеском былой нью-йоркской роскоши.
— Живешь вот так в своих каменных джунглях, работаешь в центре и забываешь, что есть в этом городе и такие районы, как этот… чистая Эдит Уортон[103], — заметил он.
Когда мы сели за столик, я спросила у Дункана, не отказалась ли еще Патрисия от своего жилья.
— Она сдала его в субаренду, поэтому теперь считает мою квартиру своей собственностью. И мечтает, чтобы мы вместе нашли что-нибудь более просторное.
— А тебе эта идея нравится?
— Я чувствую, что у тебя она вызывает некие сомнения?
— Ну слушай, Патрисия же так радушно меня приняла, когда я сбежала к вам от мамы. И за это я ей благодарна. Но меня не может не беспокоить ситуация, когда человек завидует своему любимому, когда к тому приходит успех. Я твой друг. И мне неприятно смотреть, как тебя унижают. Особенно когда это делает человек, явно страдающий от комплекса неполноценности, от того, что не может пробиться дальше декорационной мастерской в Метрополитен-опера… Пойми меня правильно, я-то считаю, что это очень неплохая работа.
Дункан внимательно рассматривал скатерть в красно-белую клетку.
— Она беременна, — выдавил он наконец.
Новость меня ошеломила.
— Блин… — прошептала я, но тут же исправилась: — Если, конечно, ты рад этому, тогда…
— Это самое хреновое, что могло со мной случиться.
— Тогда как это случилось?
— А ты как думаешь?
— Она же наверняка принимала таблетки или пользовалась какими-то еще противозачаточными средствами.
— И я так считал.
— Другими словами, она обвела тебя вокруг пальца.
Дункан с подавленным видом пожал плечами.
— У нее есть медицинское подтверждение беременности?
— Она говорит, что сделала какой-то домашний тест.
— Которые только недавно появились в продаже. А где ты был, когда она делала тест?
— В чем ты пытаешься ее обвинить?
— Даже если она правда беременна, ты не обязан из-за этого с ней жить. Ты будешь помогать ребенку. Но…
— Давай закажем еще вина, а? — перебил Дункан.
Я махнула официанту. Через пару минут литр домашнего красного вина стоял перед нами.
