— Это ты сейчас так говоришь. Но, пожалуйста, не возражай, просто послушай меня: когда-нибудь у тебя будут дети, и в какой-то момент ты поймешь, что все делала неправильно, что они невинны, а ты своими безобразными выходками только все испортила и помогла им стать хуже, а потом всю оставшуюся жизнь будешь сожалеть обо всем, что наделала… Семья — это дерьмо, а дерьмо — это семья. И если это мой способ просить прощения…
Я сидела рядом с мамой, у меня шла кругом голова. Загасив сигарету, я тут же закурила следующую:
— Я могу простить дерьмо. Я забыть его не могу. Как мне с этим быть, мам?
Она подняла на меня широко раскрытые глаза:
— Ты серьезно думаешь, что у меня есть на это ответ?
Мама попробовала уговорить меня остаться, побыть у нее «хоть сегодня до вечера», но я сказала, что возвращаюсь к Дункану. Я знала, что могу выдержать в ее присутствии только недолгое время, на большее меня не хватит. К ее чести, всю оставшуюся часть нашего позднего завтрака она обсуждала мои дела. То, как успешно я справляюсь с учебой, ее впечатлило.
— Учитывая все потрясения, которые ты пережила, нужно сказать, это твоя большая заслуга.
В ответ я чуть не закричала в голос:
Но оставила эти комментарии при себе. После событий в Дублине не прошло и года. Я понимала, что мое душевное равновесие еще очень хрупко. Но понимала также, что выбора у меня нет — только как-то барахтаться в волнах неустроенности и тоски, которая на меня нападала почти ежедневно. Мы поговорили о миссис Коэн. Обсудили Карли, которая, сдав своих бывших соратников из «Черных пантер» и так выторговав себе свободу, училась теперь в Университете Лос-Анджелеса (маме были известны все подробности: «Я не буду удивлена, если эта деструктивная мелкая сучка сделает крутой поворот на сто восемьдесят градусов и как ни в чем не бывало вступит в университетский женский клуб»). Мы обсудили «Челюсти», нашумевший фильм того лета, который обе успели посмотреть.
— Вот эта акула на экране, — сказала я ей, — и есть очень точный образ той тоски, с которой я сейчас сражаюсь. Она кружит вокруг, угрожающая, зловещая. А потом атакует и отхватывает кусочек меня, но все же позволяет как-то жить дальше. В определенном смысле это сомнительное благо, потому что в глубине души я уже не хочу здесь оставаться. Попробуй это понять.
Мы уже вышли на улицу, когда я это сказала.
Мама резко остановилась, явно пораженная:
— Умоляю, не говори так.
— Ты удивлена, что у меня такие мысли? — спросила я. — Ты ожидала чего-то другого?
Она взяла меня за руки и прижала их к своей груди:
— Первой моей мыслью, когда я услышала, что ты в больнице после взрыва бомбы, было: весь мой мир летит в тартарары. Я не вылетела сразу же в Дублин по единственной причине — твой отец мне это запретил. Он считал, учитывая наши прежние отношения, что я своим появлением только сделаю тебе хуже. Не надо было мне уступать. Я должна была настоять на своем. В этом моя ошибка. А еще более ужасная ошибка — когда я пригласила того врача. Да-да, знаю, это я уже говорила. Но что я еще могу сказать? Только одно: сейчас мне стыдно за этот поступок. Так что я понимаю, почему тебе сейчас трудно быть рядом со мной. Но прошу, пообещай мне, что не сделаешь с собой ничего страшного.
— Я ничего не могу обещать — могу только сказать, что пока у меня есть сильное желание остаться здесь. Среди живых. А сверх того…
Я не закончила фразу. Мама, надо отдать ей должное, не стала вдаваться в подробности. Но, проводив меня до остановки автобуса на углу Семьдесят девятой и Третьей улиц, она обняла меня за плечи:
— Дай мне шанс все исправить, Элис. Я понимаю, мне самой надо исправиться, стать мудрее. Ты можешь держать дистанцию, если тебе так легче, но умоляю, не отворачивайся от меня совсем.
Как я отреагировала? Наклонилась и коротко чмокнула ее в щеку:
— Спасибо за хороший день.
Ее глаза снова наполнились слезами.
— Я всегда буду тебя ждать. — У нее задрожал голос. — Не пропадай.
— Хорошо.
Я села в автобус. Двери закрылись за мной. Автобус тронулся с места.
На другой день, возвращаясь в Берлингтон на «Грейхаунде», я размышляла обо всем, что свалилось на маму. Я чувствовала ее одиночество и страх, которые подвигли ее на такое решение. Она не могла больше прятаться и обманывать себя, прикрываясь неудачным браком. Я не знала, получится ли у нас каким-то образом преобразовать наши отношения, переступив через вину и страх. В том, что она ушла от отца из-за очередной измены, я ее не винила. Но, положа руку на сердце, не могла винить и отца. Я даже порадовалась, что они наконец покончили со своей долгой, беспокойной и с самого начала несчастливой совместной жизнью. Но понимала также, что не готова в ближайшее время сокращать дистанцию между нами. Такую же дистанцию, какую я держала и со всеми остальными.
