— Я бы хотела, чтобы автор еще немного ее доработала — одно последнее усилие, и у нас, я чувствую, может получиться по-настоящему серьезная и в то же время популярная книга. Мы существенно расширили часть о сексуальной и эмоциональной жестокости ее отца, о том, как трудно было вырваться из его лап, о страхе, который он в ней порождал.
Джек обдумал мои слова.
— Эта женщина, Джесси-Сью… она достаточно прилично выглядит? Способна связать два слова на публике?
— Мы только разговаривали по телефону, и я не просила ее прислать фотографию…
— Она может весить триста фунтов и серьезно нуждаться в депиляции.
— Не исключено.
— У нее симпатичный южный акцент?
— Настоящая южная музыка, немного видоизмененная рвением к серьезному образованию.
— Что ж, если следующая версия мне понравится, отправлю-ка я вас встретиться с Джесси-Сью и оценить ее. Попросите, пусть свозит вас к себе на родину, на место действия. Если сочтете ее достаточно общительной и фотогеничной — если она не топорная, как кирпичный амбар, — подумаем о раскрутке. Только уж, пожалуйста, удостоверьтесь, чтобы получился текст экстра-класса. Это ваш первый сольный выход в качестве редактора. Я ожидаю чего-то исключительного.
Я пересказала наш разговор Питеру, когда мы с ним сидели в стейк-хаусе «Питер Люгер», заказав по мартини с водкой. Питер неважно выглядел — усталый, подавленный. Но это не помешало ему иронично покачать головой, услышав мой рассказ:
— Ну и ну, твой шеф сама деликатность, ничуть на тебя не давит.
— Плевать на шефа. Ты-то почему такой издерганный?
Питер пожал плечами и протянул руку за своим, только что принесенным коктейлем:
— Как тебе наши безумные родители? Заново сошлись на этой кошмарной свадьбе, что не помешало им оформить развод, а теперь раз в неделю встречаются у мамы и занимаются сексом.
Я чуть не подавилась своим мартини.
— У них интрижка со свадьбы? — не веря ушам, переспросила я.
— Ну, поскольку до прошлой недели они состояли в браке, мы не можем назвать это интрижкой.
— Но у папы же Ширли…
— Что-что, а моногамия — это не по папиной части. И не по моей, хотя я очень прилично себя веду с тех пор, как начал встречаться с Самантой.
— Хороший мальчик, возьми с полки пирожок.
— И это говорит женщина, которая с завидной регулярностью встречается с кем-то и упорно держит язык за зубами.
— Не мне тебя судить, Питер.
— Но ты меня судила. И очень строго.
— Это ты о Боудине, когда ты переспал с той девицей-гидом? Послушай, с тех пор прошло десять лет. И я никогда не возвращалась к тому случаю. Сам знаешь, я уже давно перестала быть пуританкой в этих вещах. Так что меня скорее забавляет то, что наши родители снова спят друг с другом.
Брат потянулся к моей пачке сигарет и выудил одну:
— Не возражаешь? — Он закурил, неловко затягиваясь. — Позавчера Саманта прочитала первые сто страниц моего романа. И вынесла безжалостный вердикт, весьма резко раскритиковав мой труд.
— Что именно она сказала?
— Что все персонажи плоские и одномерные, сюжет безжизненный, что ее совершенно не затронули переживания студента-богослова, попавшего в переделку в кампусе во время студенческих волнений 1968 года.
— Что ж, надо отдать должное ее прямоте и честности… хотя не этого ждешь от близкого вроде бы человека. Но если хочешь, чтобы я тоже почитала…
— Нет, этого я не хочу. Потому что тебе тоже может не понравиться, и это только осложнит наши с тобой отношения.
— Ты думаешь, что книга и правда настолько плоха?
Питер сделал еще один глоток мартини:
— По правде говоря, не знаю.
— А своему редактору не хочешь показать?
— Нет! Потому что книга должна выйти первого апреля — вот такая дурацкая дата выбрана, — а я до сих пор накропал только жалкие сто страниц грубых наметок. Если признаюсь, добра не жди.
— Попроси перенести срок. Для большого романа еще год — это нормально.
— Фишка в том, что Саманта, по-моему, права. Мне просто повезло с моей первой книгой. Ее приняли на ура, поднялась шумиха, меня превозносили до небес как «голос моего поколения». Но
— Это блестящая книга, Питер, и она очень ярко рассказывает о том, что такое быть американцем, иметь совесть и осознавать, что в этой стране недостаточно просто стараться быть правильным и жить по законам этики. Потому что деньги и власть всегда берут верх.
— Я получил большой аванс и уже его потратил, как и деньги за сценарий к фильму, права на который только что перепродали другой кинокомпании…
— Словом, ты себя жалеешь. — В моем голосе прозвучали резкие нотки.
Питер опустил голову:
— Да. Я ною и жалуюсь на то, что большинство простых смертных сочло бы даром богов.
— Все писатели живут с демоном в душе, и имя этому демону — сомнение.
— Но я поддаюсь своему демону… в отличие от тебя…
— Я не писатель, Питер.
— Зато ты боец — столько пережила и не пала духом.
— Иди ты к черту, — взорвалась я.
— Элис…
