Боб вернулся через два дня, бледный, измученный. В обозримом будущем его мать собирались поместить в психиатрическую больницу. О миссис Лаффан его отец за пять дней упомянул только однажды, и, пока Боб был там, она тактично ни разу не появилась в их доме.
— Между нами говоря, отец, по-моему, не может поверить своему счастью. Он давным-давно хотел разойтись с мамой, но знал, что церковь никогда этого не допустит. Теперь у него появилась лазейка — что-то вроде карточки освобождения из тюрьмы в игре в «Монополию».
Боб восторгался чистотой и порядком в нашей квартире, без конца повторяя, что это чудесный контраст с бардаком в доме его отца. И от тараканов мы были наконец-то избавлены. На оставшиеся двадцать пять долларов купили велосипед и Бобу. В Мер-Пойнт, когда мы сидели и поедали сэндвичи, запивая взятым с собой баночным пивом «Гиннесс», Боб сунул руку в карман своей бейсбольной куртки (разумеется, «Ред Сокс»[51]) и протянул мне небольшую коробку. Внутри оказались винтажные часы 1940-х годов с Микки Маусом, которые, как рассказал мне Боб, он нашел в одном клевом магазине в Кембридже.
— Чувак, который мне их продал, клялся и божился, что недавно почистил механизм у какого-то местного часовщика, так что если не будешь в них плавать или принимать душ, а еще не забудешь заводить их каждый день, то стрелки будут крутиться.
В то время, когда все молодые и длинноволосые в очередной раз влюблялись в братьев Маркс, Богарта в «Касабланке» и в Даффи Дака, часы с Микки Маусом были невероятно крутым подарком. Ирония стала важнейшей и неотъемлемой частью нашего молодежного языка в эпоху, когда все остальное вокруг — война, политика Никсона, недоверие между родителями и детьми, кризис городов — было очень сложно.
Через два дня начались занятия. В кампусе было много разговоров о самоубийстве профессора Хэнкока и о том, как это на всех подействовало. Но так же горячо обсуждали и двух отчаянных репортеров «Вашингтон пост», обнаруживших, что администрация Никсона была каким-то образом замешана во взломе штаб-квартиры Демократической партии в Вашингтоне, происшедшем годом ранее. На выходных, вскоре после моего возвращения, я разговаривала с папой, который удивил меня утренним телефонным звонком из Чили. Он так и сыпал теориями заговора и предположениями относительно того, почему все взоры теперь были прикованы к Ловкачу Дику[52] и банде его политических аппаратчиков.
— Либеральная пресса уже много лет преследует этого парня. А если и был взлом, что в этом такого? Политика — грязное дело.
— Но у этого, как ты выражаешься, парня есть список врагов, — возражала я. — Его приспешники были замешаны в укрывательстве. Совершенно очевидно, что Никсон преступил закон.
— Подождите-ка минутку, юная леди, никто пока не обвинял нашего президента в каких-либо проступках.
— Еще обвинят. И, пожалуйста, не называй ты меня «юная леди». Мы все-таки живем уже не в эпоху Эйзенхауэра.
— Айк был великим человеком. Я ни единого слова дурного не скажу про Айка.
— Я не ругаю Айка, несмотря на то что он дважды выбирал Никсона своим вице-президентом. Он зато предостерегал нас насчет военно-промышленного комплекса.
— Он был пятизвездочным генералом, спасителем Европы, а не каким-то пацифистишкой.
— Не нужно быть пацифистом, чтобы увидеть, что военно-промышленный комплекс управляет в этой стране всем. И тот факт, что он об этом сказал, будучи незаурядным военным…
— Напомни мне в следующий раз, что не стоит обсуждать с тобой политику во время международного разговора по телефону.
— Ты первый начал.
— Ну да, точно. Как дела, малышка?
Я могла бы сказать правду — что еще не совсем отошла от шока после смерти Хэнкока. Но проще было не говорить ничего. Проще было ответить вопросом на вопрос:
— А как Адам?
— Лучше всех.
Почему-то мне показалось, что папин ответ прозвучал неискренне.
— Ты как-то неуверенно это сказал.
— Мальчик отлично справляется. — Фальшь в голосе отца послышалась еще явственнее.
— А как дела в Чили?
— Не могу тебе многого сказать — говорят, здесь все линии прослушиваются. Скажу только одно: ничто не вечно. Ничто!
Прошло три недели. В три часа утра в нашей квартире зазвонил телефон. Мы с Бобом проснулись. Если телефон звонит в три часа ночи, хорошего не жди.
Я оказалась у телефона первой. Это был мой брат Питер, с которым мы не общались почти два года. Он показался встревоженным и расстроенным.
— Элис, в Чили государственный переворот, — сказал он.
— Бог ты мой! Папа и Адам… с ними все в порядке?
— В порядке?
