— Прямо в точку. Знаешь, что Фрейд сказал об ирландцах? «Это такая раса людей, для которых психоанализ не имеет смысла вообще».
Я посмеялась. А через несколько дней поймала себя на том, что цитирую эту фразу за кофе с моим новым другом, Хоуи Д’Амато. Мы разговорились на показе фильма Ингмара Бергмана «Страсти по Анне», который проходил в рамках фестиваля фильмов шведского мастера, организованного одним студентом родом из Нью-Йорка, по имени Дункан Кендалл. Фильм крутили в аудитории на двух 16-миллиметровых проекторах с больших бобин, и Дункан, который был одновременно и организатором фестиваля, и киномехаником, должен был включать второй проектор, подгадав момент, когда пленка на первом будет заканчиваться. Хоуи явился туда в тоненькой ярко-васильковой ветровке на молнии, хотя осень стояла очень холодная. Многие недоуменно на него поглядывали. Но Дункан, будучи уроженцем Манхэттена и чужаком здесь — сам он носил бежевый тренчкот, как у Хэмфри Богарта в «Касабланке», и вечно курил сигареты, — подошел и дружески обнял его. Дункана в колледже знали как любителя искусства, он ставил интересные пьесы, организовывал кинофестивали, доставал фильмы, которые в такой провинции, как Мэн, никогда не показывали. А еще его постоянно поддразнивали из-за странной походки вприпрыжку. Да, он тоже был здесь чужаком — одна из причин, по которой он обнял Хоуи, когда тот пришел на показ фильма Бергмана, а потом подозвал меня:
— Знакомься, Элис, еще один житель Нью-Йорка. Хоуи, Элис живет со спортсменом, но ты не бери в голову — он нормальный чувак.
Затем Дункан оставил нас одних и пошел здороваться с только что вошедшим преподавателем немецкого.
— И где в Нью-Йорке твое пристанище? — спросил меня Хоуи.
Я объяснила про свой статус «изгнанницы».
— Ну, а я, — улыбнулся Хоуи, — я из того, что Дункан называет потусторонним миром: Форест-Хиллз в Квинсе.
— Как же, черт возьми, ты тогда оказался здесь, в штате Мэн?
— Хотел изучать гуманитарные науки, хотел в Новую Англию, хотел в Хэмпшир или Беннингтон, но отец побоялся, что в тех местах мои странности только усилятся. Боудин более традиционный, но всеохватный и постоянно меняющийся. Или, по крайней мере, так мне сказали в приемной комиссии. Мне предложили полную стипендию, а сейчас… сейчас я все чаще задумываюсь о переводе. Но мой отец хочет, чтобы я это выдержал.
— Итальянское упорство, я чувствую, не уступает своим ирландским аналогам?
— О, да у тебя тонкая интуиция.
Так началась наша дружба. Хоуи, как оказалось, специализировался по психологии и искусству и подумывал о поступлении в аспирантуру по истории искусств и о карьере музейного куратора. Среди студентов Боудина такие экземпляры редко встречались — он был геем и не скрывал этого, скорее наоборот. Зеленые волосы и яркая одежда дополняли его провоцирующий образ. К тому же Хоуи был убежденным одиночкой. Жил за пределами кампуса в маленькой квартирке. Друзей у него было немного. Эван находил его «слишком взбалмошным, слишком экстремальным», и это говорил человек, не признававший других цветов, кроме черного. Сэм в свою очередь критиковал Хоуи за «интеллектуальную сентиментальность»: ладно бы Лакан[55] и Мелани Кляйн[56], с этим еще можно согласиться, но искать утешения в бродвейских мюзиклах?! Хоуи и сам понимал, что пришелся здесь не ко двору, «но трудно отказаться от полной стипендии». Его отец — подрядчик, имевший небольшой бизнес по ремонту домов в Квинсе и Лонг-Айленде, — не хотел, чтобы сын уходил из такого престижного учебного заведения. Однажды вечером за бокалом вина все в том же ресторанчике «Сердитый тетерев» — я тогда столкнулась с Хоуи в библиотеке и поняла, что он тоже ищет укрепляющее средство перед вечерними занятиями, — я прямо спросила Хоуи об отношении отца к его сексуальной ориентации и вызывающему стилю в одежде.
