Я надеюсь, что это письмо застанет тебя в Дублине. Я залег на дно на Тихоокеанском побережье в чудесном городке, в чудесной стране, которую разрушает наше правительство. Подозреваю, что приспешники отца всюду нас ищут. Адам, собственно, отыскал меня в Сантьяго, он настаивал, чтобы я вернулся в Штаты, и предупредил, что я рискую головой. В ответ я законспирировался. Уеду отсюда через несколько дней. Обо мне не волнуйся. Ситуация тут непростая, подвижная, но поразительно интересная и значительная. Прошу тебя не сообщать нашей семье, что получила от меня письмо. Пусть понервничают. Особенно папочка, который, как оказалось, еще хитрее, чем я думал. Пей «Гиннесс» за мое здоровье.
Дочитав до конца, я судорожно вздохнула.
— Дурные вести? — спросил один из доставщиков мебели, заметив мой скривившийся рот и письмо в руке.
— Все слишком сложно, долго объяснять.
— Бегите на свою первую лекцию, — сказал мне Дезмонд, выходя из комнаты следом за мной. — Увидимся здесь в час дня, и тогда мы сможем вернуться в дом, перевезти ваши чемоданы и остальное.
— Мне неловко оставлять вас здесь… в этом бедламе. — Я смутилась.
— Не говорите ерунды. Идите на свои занятия. Я слышал, профессор Кеннелли — блестящий лектор.
Как и во многих других вопросах, Дезмонд попал в точку, говоря о профессоре Кеннелли. Крупный, импозантный мужчина лет сорока, полноватый, с взлохмаченными волосами и проницательным взглядом, он, стоя в лекционном зале перед пятьюдесятью студентами, начал рассказывать о поэте из графства Монаган по имени Патрик Каванах, который пришел с пустошей и поселился в городе. Он был известен Кеннелли — да и всем в литературном Дублине — как человек сварливый, но до тонкости разбиравшийся в ирландском характере и том, с каким коварством ирландский католицизм и деревенская обособленность способствуют созданию столь тлетворного мировоззрения. Затем профессор прочитал нам начало великолепного стихотворения Каванаха «Великий голод», по сути уничтожившего ирландскую мораль тогда, в 1942 году, когда оно было опубликовано. В нем поэт описал изолированную, полную лишений, сексуально мертвую жизнь ирландского фермера. Как отметил Кеннелли, выговор которого намекал на деревенские корни — как я узнала потом, он был из графства Керри, — это стихотворение разрушило идиллические фантазии середины века, которые так любило пропагандировать правительство Имона де Валеры, расписывая прелести сельской жизни. Кеннелли и сам был прекрасным поэтом. Когда он прочитал первые строки стихотворения Каванаха, я был ошеломлена:
После лекции я решила зайти в студенческий союз и у входа столкнулась с Киараном.
— Та самая женщина, — произнес он, иронически скривив губы. — После той последней встречи ты не балуешь нас своим появлением.
— Я в основном приводила в порядок жилье.
— Ах да, та самая знаменитая комната на Пирс-стрит. Рут посвятила меня в подробности.
— Правда?
— Да… и выяснилось, что она знает того самого человека, Шона, потому что однажды совершила ошибку и пустила старого выпивоху к себе в койку.
— Кажется, Шон очень многих женщин уговорил совершить эту ошибку.
— Тогда будь бдительна.
— О, он уже подбивал клинья… и думаю, ему хватит ума больше не пытаться.
— Неужели ты пригрозила подать на него в суд?
— С какой бы стати я такое ляпнула?
— Ты же американка. Вы там постоянно с кем-нибудь судитесь.
— Благодарю за то, что низвел меня до культурного клише.
— Просто издеваюсь.
— В следующий раз глумись более остроумно.
— С чего это ты так взъелась?
— С чего это ты говоришь со мной как с дурой?
—
— Поздравляю, латынь ты знаешь неплохо.
Я вошла в здание и прямиком направилась в паб. Рут была на месте, разливала пиво.
— Как дела? — спросила она.
— Почему мужики такие идиоты? — вопросом на вопрос ответила я.
— Обычное дело. Тебе как всегда?
Я кивнула.
