Я потихоньку вышел из гостинной и наткнулся на тело Батьковича, обретающееся на тахте. Там же копошилось несколько девиц совершенно растерзанного вида. Батькович не подавал никаких признаков жизни. Он был обнажён по пояс и лежал на животе. Вся его спина была испрещена многочисленными доказательствами "любви и поклонения" противоположного пола. Такими, как синие следы засосов, глубокие царапины и обильные следы губной помады. Я представил, как он себя будет чувствовать завтра, и поёжился. Бр-р-р!
Я глянул на часы – пора линять домой. Мы ушли по-английски, не прощаясь. И ожидая троллейбус, и глядя на мокрые улицы города, и поднимаясь по ступенькам к квартире, я не знал, что сегодня произошло нечто важное. И чуйка не пнула меня в задницу и не ткнула в это "важное" носом.
Всё катилось своим чередом. Мы репетировали, делали новые вещи, играли концерты. Из стоящего можно назвать совместный концерт с
"Пятихатками". Для нас это была ступенька – выступление с музыкантами такого уровня. Да и вообще, мы медленно вживались в местную музыкальную тусню. Мы много общались с "Пятихатками",
"Астральным Планом", Олесей Остапчук, с "Отрядом Особого
Назначения". В последнее время я подружился с Сашкой Качумовым, лидером "Долины Снов". Короче, рок-н-рольная жизнь стала засасывать.
У нас появился клавишник. Молоденький хлопчик, играющий на гробовидной "Вермоне". Звать Никитой. Без сомнения, он талантлив. И гармонично вписался в нашу "контору". Так что, наши опусы разукрасились размашистыми соляками в духе Лорда и Манзарека13.
Жизнь, вроде бы, налаживалась. С одной стороны.
А с другой – звоночки некайфов напрягали всё чаще. Мы слегка потеряли ориентиры. Выступления случались регулярно, и мы явно видели, что усложнение репертуара есть момент, чреватый осложнениями. Публика требовала песен периода "Ушей" и "Глотка свободы", и очень немногие покупались на завёрнутую эстетику новых
"шлягеров". Ребятишки мои подсовывали постоянно "ноты, до боли знакомые". Мне смешно слышать в новых Пашиных заточках следы Ленни
Кравитца и Ганз-н-Роузес.
– Ты чего, под подушкой их диски держишь, что-ли? – прикалываюсь я над Пашей.
Он злится, доказывает, что пара переходов – это ещё не плагиат. В ответ он проваливает несколько моих задумок. Впрочем, он прав – это не первый сорт. Этот самый "первый сорт" ещё не найден. Но я верю, что мы отыщем его.
Сказать честно, нам не помешало бы приостановиться и побарахтаться в своей лужице. Постоянный рабочий ритм не оставляет времени на эксперименты. Но с другой стороны, я понимаю, что исчезать сейчас мы не имеем права. Мы должны мозолить глаза.
Впрочем, всё это мелочи. Главное – движняк, работа, паханина. Мне приятно ощущать движение "большой машины". Но мне пока что невдомёк, что её шипастые колёса попросту перемалывают тех, кто отказывается играть по правилам. А ведь это стиль нашей команды – играть не по правилам. Мы выдюжим. Я верю в это. Я верю в это, наивный кретин, начитавшийся книжек о Добре и Зле. Я верю в это, замешивая свои принципы на жиденькой кашке таких протухших символов, как Дружба,
Честность, Творчество. Я не чувствую той страшной вони, которой шибает от этих заплесневелых догм. И некому ткнуть меня носом в липкую жижу разложения. Я слеп, глух и радостно пускаю слюни, созерцая воздушные замки, построенные этим тупым мудаком, Его
Величеством Наивностью. Я радостно дрочу на свои идеалы, не глядя по сторонам. А следовало бы. Хоть изредка.
Но размышлять над этим не было ни времени, ни желания. На носу висела ещё одна запись. Мы решили увековечить парочку наших опусов в
"сыром" виде. Студию нам пока что не давали, но была возможность записаться на шару. Кстати, об этом стоит рассказать подробней.
Довелось нам недавно познакомиться с одним интересным человечком.
Не помню, как состоялось знакомство. По-моему, нас свёл Джузеппе, барабанщик трэшевой команды с распространённым названием
"Эвтаназия". Хотя, я не уверен в этом. Да это и неважно. В общем, однажды в обойме наших хороших знакомых появился некто Аргунов.
Ядовитейший типус из всех представителей рода человеческого, с которыми мне приходилось общаться на протяжении своей богатой впечатлениями жизни. Более неприятного, на первый взгляд, индивидуума отыскать было сложно. За очень короткий промежуток времени он был способен облить дерьмом неограниченное число человеческих особей, имевших неосторожность к нему приблизиться.
Люди, мало с ним знакомые, считали Аргунова неисправимым циником, отравляющим существование наиболее достойным представителям рода человеческого, независимо от их половой принадлежности, ибо мерзавец в своих злобных выпадках не щадил никого.
