Ты зажимаешь уши, но этот блядский хохот проникает в твой мозг через ноздри, глаза, рот… Он рвёт тебя на ошмётки, и ты никуда не можешь убежать от этого.
– Они не обязаны заниматься моими проблемами! – кричишь ты в исступлении.
– А ты? Ты обязан был заниматься ИХ проблемами? Учить Пашу первым аккордам, заставлять его, подбадривать и говорить, что всё получится. Ты обязан был принимать все проблемы Палыча как свои?
Считать его братом, и быть братом для него? Пахать почти в одиночку, отрабатывая аппарат? Вспомни, ведь практически отрабатывали только ты и Батькович!
– Я поступал так, как считал нужным, – бурчишь ты.
– То-то и оно! А они даже не посчитали нужным понять, что ты остаёшься один, тогда как они – втроём. Тебе нужно начинать с нуля, а им – всего лишь найти вокалиста. Тем более что есть Танька и есть
Владик, который спит и видит себя на твоём месте. Они не будут по тебе скучать, – злорадствует ОНО. – Они даже не посчитали нужным поинтересоваться, что ты делаешь сейчас. А ведь они – твои друзья!
Вы не играете в одной группе, но вы же не перестали быть друзьями?
При этих словах ты горько усмехаешься и ничего не отвечаешь.
– Им насрать на тебя и на вашу дружбу, – делает вывод ОНО.
– Открыл Америку…
– Так что, у тебя больше нет друзей. Твои действия?
– А бес его знает! Знаю только одно – я больше не хочу друзей. Я не буду рассчитывать ни на кого, кроме себя самого. Тогда не будет таких жестоких обломов. Я всегда буду один, и никого не подпущу к себе и на пушечный выстрел, – ты постепенно набираешь обороты и впадаешь в пафос.
– Тихо. Тихонечко, – ОНО прикладывает к губам палец. – Не кипишуй, кочумни. Я всё понял. Спасибо за интервью.
ОНО исчезает, ласково шепнув на прощание:
– И, всё-таки, это ты задушил малютку. Я имею в виду "Клан Тишины".
– Иди на хуй!!!
Некоторое время ты куришь, переваривая разговор и перемешивая мысли с хриплым речитативом Моррисона. Потом, качаясь, добредаешь до балкона, и тебя тяжко рвёт вниз, на чьи-то простыни и наволочки этажом ниже. This is the end!
ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ
Андрей ты должен взять себя в руки милый не расклеивайся я умоляю тебя ты не должен так много пить мне страшно за тебя Господи что же это такое подонки вот кто они такие я их ненавижу милый я тебя умоляю встряхнись всё будет хорошо ты увидишь ты не можешь так просто наплевать на себя я прошу тебя умоляю не пей посмотри на себя ты уходишь и я ничего не могу сделать будь оно всё проклято!
Всё-таки, приятно вновь ощутить себя живым организмом! Шагать по мокрым тротуарам, ни о чём не думая, и вдыхать влажный воздух, впитывать его каждой клеточкой организма. Я осматривался по сторонам, и всё казалось мне новым, незнакомым, интересным.
Последнюю неделю я пил беспробудно, практически не приходя в сознание. Краткие минуты просветления я использовал для того, чтобы заправиться новой порцией спиртного и снова ухнуть в сумрачные ущелья болезненного смура. На улицу я не выходил – город с его движняком наводил на меня панический ужас. Я чувствовал себя похороненным в его узких улицах, лица прохожих вызывали отвращение.
Паника захлёстывала моё сознание тяжёлой мутной волной.
Звонок Палыча совпал с одним из немногих просветов в моём
"штопоре". Я поднял трубку, и вздрогнул от неожиданности:
– Привет, брат! Как делишки?
– Спасибо, нормалёк, – я пытался справиться с внезапно охрипшим голосом.
– А я, вот, к сессии готовлюсь. Опять хвосты, – пожаловалась трубка.
– А ты чего звонишь? – я пытался унять дрожь в руках.
– Ёксель-моксель! Что значит, зачем? Ты мне брат, или не брат? – зачастила скороговоркой трубка, – ты ж братик мой, брательничек, братишечка…
– Братишечка, – согласился я.
– Давай встретимся, посплетничаем, похихикаем, – предложила трубка, – у меня новость есть, закачаешься.
Что ж, встретимся, так встретимся. Мне паршиво, а он всё-таки мой друг…
– Когда?
– Давай завтра у Маринки дома! Чего на улице мокнуть? Подгребай часикам к шести, лады?
– О'кей, я буду.
– Вот и ладушки, – обрадовалась трубка и зависла на коротких гудках.
Я срочно стал приводить себя в порядок. Не хватало ещё показаться
Палычу и Марине в виде рыцаря печального образа с недельным перегаром и опухшей мордой. Вывести с физиономии следы "путешествий в другие отражения" так и не удалось, но я не стал особо расстраиваться. Чёрт с ними! Главное, что удалось хоть на день разжиться сносным настроением.
На следующий день в назначенное время я топтался перед маринкиной дверью. Я надавил кнопку звонка, и дверь открылась, предъявив улыбающиеся физиономии Палыча и Маринки. В первый момент в моё сознание снова рванулась паника, но сникла, убаюканная неожиданно навалившейся усталостью. Я выдавил из себя улыбку и перешагнул через порог.
– Хрювет, – мы обнялись с братом, обменялись улыбками с Мариной.
