Я решила до последнего молчать о моей антипатии к Паше. Я всегда недолюбливала его. Хотя, слово недолюбливала совсем не то. Я не любила его и никогда бы не полюбила. Даже если бы они жили с Юлей самой дружной и счастливой семьей. На его месте должен был бы быть другой человек. Такой как я, – могла бы сказать я, но я не смела произнести такое вслух. Это слишком самовлюбленно и самонадеянно. Тем более что это невозможно ни при каких обстоятельствах. Ни при каких, Юлька, es una pena. Даже если бы мы смогли уехать в Испанию и пожениться. Даже при таком раскладе мы бы не были счастливы.
Никогда.
- Может он одумается? С кем не бывает, ты же знаешь…
- Ты что, на меня намекаешь? – ее короткостриженный затылок угрожающе зашевелился, и я инстинктивно сжалась в комок.
- Нет. Я говорю с кем не бывает, мало ли по пьяни с кем-нибудь… Так бывает… Наверное. Ты ведь его любишь? – последнюю фразу я спросила еле слышно, и только после того, как произнесла ее, поняла, что не хочу слышать от нее ответ.
Тем более положительный.
И она не ответила, будто читая мои мысли. Молча пожала плечами и плотно закрыла глаза, тяжело вздохнув.
- Как ты себя чувствуешь? – как обычно к месту спросила я.
- Средней паршивости, – скривилась она, все еще не открывая глаза, – Мне домой, наверное, пора…
- Да нет, оставайся у меня теперь. Куда ты поедешь? Ночь на дворе… – мягко произнесла я и неловко прикоснулась пальцами к ее волосам.
Она улыбнулась мне.
- Мне домой надо.
- А Паша где? У себя? – спросила я, поглаживая ее голову.
- Не знаю, вряд ли, у меня, наверное. Он бы не успел собрать свое барахло, которым забит весь мой дом, я вновь почувствовала угрозу, исходящую от ее затылка.
- Тем более. Оставайся. Прям как в старые добрые времена, – засмеялась я.
Смех – всего лишь защита от боли.
Старые добрые времена. Этим все сказано. Их больше нет, нет ничего.
You don’t regret. Time will forget… phrases and faces.
- «Знаете, что о вас пишут в немецких газетах? Русские лесбиянки!» – «Вааау, ох*еть!» – «Ты немецкий педик!» – «Что? Я…?»
Все было забыто, никто и ничего почти не вспоминал. Мы утихли на долгое время. И «Тату» почти пропали, но почти не считается…
Когда Ваня еще был с нами, он всегда говорил, что народ – это мясо, которое нужно цеплять заживо. Так, чтобы с крючка никто не сорвался. Именно такие и остались с нами после псевдолесбийской истории, именно такие остались с нами на многие-многие года. И это не могло не радовать нас. Нужно было зацепить, и мы зацепили и совсем не важно как. Когда был Ваня, все было по-другому.
Как-то мы сидели у него в офисе и обсуждали тексты новых песен, он рассказывал нам замысел, который вложил в тексты, дабы мы могли чувствовать то, о чем поем, как никто. Он рассказывал нам это с таким интересом, с таким энтузиазмом, что в ту самую минуту я поймала себя на мысли, что ничего не может быть лучше. Никто не может быть лучше, чем он, чем его идеи, чем его трава (даже ее я стала уважать, несмотря на то, что никогда не курила ее). Он был искренен с нами, как никто, он придумал эту любовь, в которую поверили миллионы, и тогда ему самому захотелось любви. Настоящей, до мурашек, до шевеления волос на затылке, до дрожи в руках. Он показал всему миру, как надо любить, только через нас. Но это не плохо, это даже лучше. Помнится, позже я услышала из фанатских уст неплохое предложение. Замутить Ваньке книгу под совсем не глупым, но зато интригующим и провокационным названием «Как наебать весь мир и при этом заработать миллионы». По-моему, вышло бы не плохо. Ее бы раскупили в ближайшие часы во всех точках земного шара, стояли бы огромные очереди во всех магазинах страны, все бы пихались, толкались, чтобы заполучить желанный шедевр от наркомана, который наебал весь мир с помощью двух псевдолесбиянок. Рыжей и Черной. И все бы пускали сопли и слюни, блаженно умиляясь гению-наркоману, детскому психологу и психиатру в одном лице, все бы бились в экстазе, раз за разом перечитывая этот шедевр. А через неделю это бы стало бестселлером, каких не было до сих пор. Все это могло бы быть, если бы Ваня услышал идею этой книги и написал бы ее. Писал бы ее в то время, когда набивал бумагу перемолотой травой.
И все бы пошло, как надо.
Юля все же осталась у меня на ночь, долго уговаривать ее не пришлось. Тем более на улице было уже и правда поздно, я не хотела ее отпускать. Мы в скором времени улеглись спать и почти тут же заснули. Утро выдалось слишком холодным для майского денька. Я сонно разлепила глаза из-за звонка в домофон. Собравшись с мыслями, я встала и подошла к двери.
- Кто там? – спросила я, но внизу, по всей видимости, дверь была уже открыта, – Ну, твою ж мать, – выругалась я и поплелась обратно в комнату.
Разбудили меня бедную! Да еще и холодрыга такая, что северный полюс отдыхает. Только я легла в кровать и плотнее прижалась к Юльке, чтобы согреться, раздался очередной звонок. На этот раз звонили не в домофон, а во входную дверь. Я, вспомнив все ругательства на свете, снова встала и пошла открывать.
