Он тщательно скрывал и от Блэка и от прочих, что знает — почему. Если честно, не собирался узнавать. Просто, в очередной раз услышав на просьбу о загране «позже», психанул и таки сломал архив. Защиты-то там было, особенно из внутренней сети… Сломал и погрузился в чтение десятков и сотен отчетов об опасности модов, таких как он. Аналитических выкладок об угрозах госбезопасности, записок докторов психологических и прочих наук об их нестабильности, о том, что натворят они, оказавшись без контроля.
В отдельной папке были проработанные комплексы мер с комментариями и презентациями: раздача квартир, расчет размеров компенсационных пособий и пенсий. И законопроекты — запрет свободного передвижения, запрет на госслужбу. Дочитывать он не стал. Знать не просто не хотелось — было противно. Противно от того, что составляли все это, ставили под этим визы — такие же моды, как он сам. Чуть другие, да. Они, наверное, не могут закрыть часть себя на ключ, не могут походя разбираться в любых алгоритмах. И, как тот, чье имя нельзя вспоминать, разнести в клочья небольшой дом, они тоже не могут. Недо-моды, недо-люди. Он бы пожалел их, но прочитанное запомнилось, и жалости не было, ни капли. Только отвращение, с каждым днем, каждым законом, каждым решением — становящееся все сильнее.
Алек ненавидел, также страшно и разрушительно, как когда-то умел любить. И столь же осторожно: он аккуратно посещал все предписанные мероприятия, вставляя нужные реплики в нужных местах, не выходил лишний раз из дома и работал, работал, работал. До тех пор, пока наблюдение не ослабло. А потом впервые покрасился в черный и пошел гулять.
Мир не изменился. Люди на улицах жили, улыбались, целовались, ругались. Девочка ела мороженое на лавке в парке, старенькая бабушка гладила пуделя, мужчина в костюме куда-то спешил, а он стоял в тени под деревом, смотрел на все это — и ему не было среди них места. Тогда он впервые позвонил ни Блэку, ни Скаю — Дену. И нажрался с ним так, что наутро с трудом оторвал голову от пола, на котором заснул, а кошка-алька еще сутки воротила морду от уловимого им обоим запаха алкоголя. Ден был счастлив: жена беременна, приемной дочери скоро в школу, работа есть — чего еще желать, и Алек не стал рассказывать ему о том, что вычитал в тех архивах. Ни к чему, ни к чему. Когда болью и яростью накрывало особенно остро, он прижимался лбом к плечу десантника — и отпускало, будто часть захлестывающих эмоций передавалась и растворялась где-то в безбрежных океанах чужих чувств.
Он был счастлив в тот день, несмотря на больную голову и дичайшее похмелье, которое даже снимать не стал. Счастлив, потому что в кои-то веки смог улыбнуться своему отражению, в кои-то веки не хотел выть. А потом позвонил Кирилл.
Ночью, по неустановленным причинам, их сослуживец Денис Киреев убил свою жену и нерожденного сына.
Алек механически выразил свой ужас, свои соболезнования, предложил денежную помощь тем, кто возьмет на себя заботу об оставшейся сиротой приемной дочери, попрощался и повесил трубку. Больше он ни с кем не пил, и под запором, в клетке, оказался еще один небольшой кусок его души.
А в списке запретных тем добавилось два имени. Станислава. Ден.
Его вина. Его самая страшная вина.
Возможно, аналитики, в заметках на полях называвшие таких, как он чудовищами, были не так уж и не правы.
***
Свинцово серое небо нависает над головой, громады туч кажутся почти осязаемо тяжелыми. Вот-вот они не выдержат и прорвутся дождем или градом, и смоет все: кровь, пепел, память. Они смотрят в это небо молча, сигаретный дым добавляет оттенков цвета и запаха, разреженный воздух густой и горько-сладкий.
— Это все ты, ты! — она всхлипывает.
Он усмехается, не отводя взгляда от неба. Глубоко затягивается, медленно выдыхает.
— Я? — голос равнодушный и усталый.
— Если бы не ты, я бы никогда, — она задыхается, кашляет. — Они были бы живы, все они, понимаешь?! Я была бы жива! — она кричит.
А он смеется, глухо и хрипло. Закрывает глаза. Вздыхает.
— Почему ты молчишь? Нечего сказать, да, тварь?!
— Заткнись.
— Ты…
— Я убью тебя, моя девочка, — хрипло и чуть насмешливо, глядя в небо. — Скажи еще слово, дай мне повод, милая. Я убью тебя и буду счастлив, поверь.
Тишина. Первый раскат грома. Она смотрит испуганно и неуверенно, открывает рот и закрывает его, не произнося ни слова.
— Уходи, — наконец говорит он. — Уходи, уезжай, беги. И никогда не говори со мной больше, милая. Иначе я вспомню, что было бы, если бы не ты. Иначе…
Он замолкает. Дождь стучит по бетону, скрадывая удаляющийся звук ее шагов.
— Если бы не ты… — повторяет он минутой спустя и сползает по стене, закрывая лицо ладонями.
***
Звезды сияли ослепительно ярко, пахло свежескошенной травой и дождем. Скай шел и шел вперед, к темному силуэту у стены, пока она не обернулась, вдруг оказавшись невозможно близко. В светло-карих глазах плескались насмешка, нежность и затаенная боль, серебряное колечко в губе поблескивало в лунном свете. Он поцеловал Сашу, отчаянно прижимая ее к себе, она улыбнулась, во рту появился сладковато-металлический привкус крови.
