Демонстрация была убедительной. Ротмистр Краснощеков стоял неподвижно, дергая глазом. Рысина смотрела задумчиво, можно даже сказать с тоской, так и не убрав руки с рукояти своего древнего пистолета.
– Вы удивительно похожи на покойного деда, Михаил, – сказала она, приподняв бровь, – просто удивительно!
И хихикнула своим неприятным, визгливым смехом.
– Что делать будем, Краснощеков? – спросил Сергеев бритого. – Ехать или дальше проверять – кто и кого круче?
– У нас инструкция вас не трогать.
– Да? – удивился Михаил. – Инструкция? А твой напарник, вот, за пушку хватался. Или у него там водяной пистолетик?
Бритый промолчал. Доблестному офицеру Охранного отделения, ранее офицеру ФСБ, а еще ранее – он просто не застал, редко приходилось попадать в такие ситуации. Неудобные. Нерегламентированные. Приводящие к непредсказуемым последствиям. В общем, говно, а не ситуация.
Мочить нельзя, бить не рекомендовали. И правильно не рекомендовали. Что он сам себе враг – этого непонятного Касаткина-Сергеева трогать? Приказали привезти, а кто, что – не объяснили. И как такого силой вести – тоже непонятно.
– А ты попробуй, договорись! – сказал вдруг Сергеев-Касаткин, словно читая мысли. – Не всю же жизнь всех за грудки хватать?
Краснощеков посмотрел на белого, как мел, коллегу, прижимающего к телу безжизненную руку, и подумал, что хватать этого неразъясненного господина за грудки он не будет точно.
– Вы им поясните, Елена Александровна, – продолжил Сергеев, – что я с ними сам поеду, если не будут баловаться. Я-то к вам за этим и приехал, кого-нибудь из своих отыскать. А по вашей наколке – прислали каких-то дуболомов, которым только веники вязать, а не живых людей.
Сергеев сел в кресло и, нашарив на столике пачку сигарет, снова закурил.
– У нас инструкции, – повторил бритый, глядя в сверкающий пол.
– Поедет он с вами, – сказала Рысина, ухмыляясь. – Что, Миша? Он уважать себя заставил, и лучше выдумать не мог? Уму разуму учишь?
– А вы бы ещё группу захвата вызвали, – ответил Сергеев, – тогда бы и мебель бы заодно поменяли.
– Заодно с чем? – переспросил непонятливый Краснощеков.
– Заодно с группой захвата, – пояснила Рысина, не глядя на ротмистра. – Это он намекает, что вам бы после этого понадобилась новая группа захвата, а мне – новая мебель. Он с детства мальчик самоуверенный.
– Нехорошо, – сказал Сергеев, – не по-родственному себя ведете, бабушка…
– Еще раз назовешь меня старушкой – отстрелю яйца. Я инструкций тебя не трогать не получала. Попросили позвонить – позвонила. А инструкции … Обычно, я их другим даю.
– Догадался уже. Дедушка хоть знал, Елена Александровна?
– Шутите, Миша?
– Да куда уж шутить? Я серьезно.
– Знал, если это вас утешит.
– Но не все?
– Но не все. Кто, вообще, может сказать, что знает все о другом человеке?
– Хороший был, наверное, брак? – спросил Сергеев, задумчиво.
– Неплохой. Поверьте на слово.
– Ну, да. Верю, конечно. Единство душ. Общность интересов.
– Вам когда-нибудь говорили, что вы на редкость неприятный человек, Сергеев?
– Бывало разное, Елена Александровна.
– Ну, тогда – уже легче, я не одинока. Мы с вашим дедом прожили достаточное количество лет, чтобы не считать наш брак случайностью. Может быть, в этом браке было немного чувств. На мой взгляд – чувства не главное. Но, уж поверьте, взаимопонимания было в избытке.
– Ох, – сказал Сергеев, тоскливо, – ради бога, Елена Александровна, не надо подробностей. Меня сейчас стошнит. Раньше, я считал это просто мезальянсом, а теперь думаю, что деду было бы лучше жениться на собственном ординарце! Краснощеков, бери своего однорукого бандита, и поехали к начальству.
Сергеев встал. Пострадавший Шечков шарахнулся от него в сторону, как черт от ладана.
– Забавно у вас получается, Елена Александровна, – продолжил Михаил, с интересом разглядывая родственницу, – брак по расчету, вся жизнь, как я понял, в погонах, без сердцебиений и эмоций. На смерть смотрите просто и мне советуете. Вам бы эскадроном смерти командовать! А я, знаете ли, не могу проще. Хоть и вырастили из меня людоеда дедовыми стараниями, а не могу.
– Раньше мог?
– Мог. Я и не скрываю. Мог. Родина говорила надо, а я отвечал – есть.
– Вы только посмотрите, – проворковала Рысина, глядя исподлобья тяжело и недобро, – мы рефлексируем. Совесть у нас внезапно обнаружилась, проснулась и мы от этого рефлексируем. Что, Мишенька, расскажешь теперь публике, что людей убивать нехорошо? Про десять заповедей расскажешь? Ты, родственничек, так же похож на белого и пушистого, как я на целку. Ты хоть считал когда-нибудь, сколько народу лежит на твоем, лично твоем, персональном погосте? Ты вспомни, внучек, что ты не зайчик, а волчара, и в какие шкуры тебя не ряди, а волчья из-под них прет! Вспомнил?
– Я и не забывал, – сказал Сергеев, чувствуя себя бесконечно устало от этого бессмысленного, в общем-то, разговора. – Не о том речь. Время меняет людей. Вы правы – я и сейчас убиваю. Но убиваю, чтобы выжить. Не для удовольствия и не по приказу. Разницу ощущаете?
