Под головой лежала записка. Нолль быстро захлопнул дверь, стер с записки кровь и прочитал:
«Гордость моя не позволяет мне более мириться с происходящим. Последним наказом постановляю: полк личной дворцовой стражи распустить; в братоубийстве не участвовать. Свои неоконченные дела, как личные, так и по части управления дворцом, а также связанные с устроением похорон, доверяю младшему сыну, Сиввину…»
Выйдя обратно в приемную, Нолль, помолчав с мгновение, сказал:
– Старший герр-Нодрак застрелился. Вы должны были слышать выстрел.
Генералы переглянулись.
– Так точно! – ответили хором. – Перед тем как вас усадили.
И первый, пораздумав, добавил:
– Но то ведь особая важность. Политика! Гм-м-м… не позволяет вламываться. Как же зайти – без приказа?
Черных повозок у подъездов дворца герр-Нодраков уже не было, когда Нолль выходил. Он, не помня себя, побежал на восток, к Академии.
Проходя вновь через центр, он остановился – лишь на мгновение – у памятника основателю, чтобы взглянуть на дорогу, ведущую в Средний город. К далеким, едва заметным отсюда золоченым воротам стекались войска. А там, прямо за ними, внизу, в серой дымке, где обозначилась граница тумана, велись бои: это было уже очевидно. На постепенно темневшем небе все отчетливей проступали ярко-красные всполохи. Кое-где – видно, над южной частью Среднего города – тянулся черный дым.
Отлично виден был и Монолит. Безразлично возвышаясь над всем, точно древний судья, он наблюдал за тем, как разгорались пожары.
– Средний город горит, – бормотали на площади. – Что же там происходит?
Какой-то лишний час – и паника снизу добралась и наверх. Закрывались уже некоторые магазины и бутики. Люди встревоженно перешептывались, ускоряя шаг. А из громкоговорителя монотонной насмешкой все звучал и звучал голос диктора:
Четыре высокие башни Молчской Академии, выстроившиеся в ряд, соединенные галереями, величественно вздымались над площадью трех фонтанов. Суровые каменные стены цвета слоновой кости, шпили, тянувшиеся к облакам… Одна из башен – крайняя справа – была отведена под обсерваторию. Из огромного полуоткрытого, точно устрица, стеклянного купола, бросая на площадь тяжелую тень, в небо смотрел телескоп. В его линзе сверкал отблеск заходящего солнца.
Перед Академией выстроились студенты. Молодые люди в двубортных темных пальто молча стояли на массивных ступенях перед входами в башни. Их было не меньше сотни. Подходили новые, так же, молча, вставали с краю. Назревало уже и здесь.
Напротив них прямо на тротуарах была припаркована дюжина моторных фургонов. Пока стекались отряды дворцовой стражи, полицейские, оцепившие Академию, следили за сборищем, но не решались еще подходить. А мимо шли праздные люди, из тех, кто, верно, ни за что не хотел портить вечер или не знал, что уже началось внизу. Кавалеры в изысканных дорогих пальто на крысином меху вели под руку дам, облаченных в вечерние платья. Этих манили огни Молчской оперы. Проходя через площадь, они с любопытством поглядывали на собравшихся, но стоило им только свернуть на бульвар – их интерес угасал, и вот уже снова слышался смех.
Черных повозок Каглера нигде не было видно, хотя среди постовых Нолль заметил одного в сером кителе. Оглянулся назад – и увидел еще двоих. Те будто шли за ним следом.
Он попытался затеряться в толпе, пошел по бульвару. Вскоре за кронами вишневых деревьев показался парадный вход в Молчскую оперу. Само здание напоминало чуть придавленную полусферу. Люди тянулись внутрь.
Серые кители не отставали. Нолль увидел еще двоих, стоявших в тени деревьев. Что будет, если он пойдет им навстречу? Сопроводят ли они его сами к Каглеру? Или же им велено избавиться от него? Нолль не хотел проверять. Он поспешил внутрь вместе со всеми. Его вела одна лишь смутная надежда, что в опере он сможет застать Каглера врасплох.
Нервно поглядывая по сторонам, подошел к кассе. Пожилая женщина за стойкой с оригинальной, искусно уложенной в форме птичьего гнезда высокой прической как-то презрительно оглядела пальто Нолля.
– Выбирайте билет, – прошептала она и ткнула в стопки разноцветных листов на столе. На каждом был отпечатан все тот же знакомый символ – палец у сомкнутых губ.
– Любой, – сказал Нолль поспешно.
Женщина вдруг зашипела:
– Тсс! В опере нельзя так кричать. – Издала раздраженный вздох. – Вы что же, не театрал?
У Нолля за спиной послышался игривый шепот, как видно, бывалых любителей оперы:
– Не театрал… не театрал…
– Давайте хоть черный, – сказал Нолль; он выбрал самый дешевый билет. Отсчитал тысячу генн.
Женщина закатила глаза.
– Как скажете. Удачи вам все услышать в самом углу левой подковы. – И снисходительно указала путь: – Вам туда.
Он прошел в зал и нашел свое место в темном углу. Свет, исходивший от бронзовой люстры, не дотягивался до «левой подковы». Это был изогнутый ряд крайне неудачно поставленных кресел.
