Тот неловкий момент, когда ты понимаешь, что просто ехал отдыхать с друзьями в Карелию, но по дороге тебя зашанхаили[1]. Опять. Вот только раньше вербовали наемником без имени в горячие точки, а теперь я очнулся младшим научным сотрудником в секретном НИИ. А вокруг — осень 2023 года и неведомо как уцелевший Советский Союз.
Оглушительно завыла сирена. От неожиданности я споткнулся обо что-то твердое и выронил фонарик. Хромированный цилиндр кувыркнулся, упал в кусты, и его яркий луч выхватил из темноты уродливую корягу с рогами. На секунду показалось, что это какая-то тварь, даже глаза недовольно сверкнули.
Но рассмотреть подробности я не успел. В этот же момент в глаза ударил ослепительный свет прожектора.
— На месте стоять! — громогласно раздалось откуда-то сверху и справа. — Вы нарушили границу запретной территории! Стреляю без предупреждения!
Я замер в нелепой позе. На одной ноге. Медленно-медленно поднял руки вверх. Какая нахрен запретная территория? Куда, твою ж мать, меня занесло? Я что, реально сбился с дороги? Так не было же никаких развилок…
— На месте стоять, я сказал! — проорали тот же мерзкий голос в невидимый мегафон. Только теперь уже звук исходил просто сбоку, будто говоривший спустился с вышки. Или где он там был.
— А ногу-то можно опустить? — спросил я, изо всех сил балансируя.
— Нет! — в самое ухо проорал некто. — Откуда я знаю, может у тебя на подошве мина?
— Чего? — я фыркнул и постарался проморгаться. Перед закрытыми веками плавали фиолетовые и зеленые круги. Казалось, что этот чертов прожектор выжег мне глаза до самого дна. Но контуры окружающей реальности начали как-то все-таки проступать. Я стоял на самом краю широкой полосы вспаханной земли. Буквально одного шага не хватило, чтобы наступить на рыхлую серовато-комковатую массу. Источник яркого света был на островерхой башенке на противоположной стороне «земляной реки». А человек с матюгальником стоял в метре от меня. Грузный, в мешковатой одежде, перетянутой в районе живота широким ремнем.
— Фамилия?! — рявкнул некто.
— Вершинин, — машинально ответил я и даже дернул рукой, чтобы полезть во внутренний карман за паспортом. Хотя какой, нахрен, паспорт? Документы в машине остались.
— Не шевелиться, я сказал! — от его голоса в ушах зазвенело. Стоял он рядом, но орать продолжал в мегафон. Я снова замер. Вот влип же, блин! А все тот мужик со своим: «Да там простая дорога, пройдет твоя шеви-нива, как два пальца об асфальт!» Остался бы в Петрозаводске, спал бы сейчас в теплой постельке, а внутри плескалась бы пара литров вкусного карельского пива… Но нет же, повелся…
— Товарищ прапорщик, может уже можно без мегафона как-то? И так рядом стоим… — мирным тоном сказал я. Смог, наконец, разглядеть форму и погоны.
— Ты мне тут не указывай! — снова проревел над самым ухом матюгальник. — Рррраспустились совсем!
— Да я нечаянно, правда… — начал оправдываться я. — Свернул не туда, наверное. Даже в мыслях не было что-то там нарушать. Может, отпустите, а?
— Какая еще машина, что ты мне голову морочишь?! — заорал прапор, наконец-то без мегафона. Правда тише от этого не стало. И голос звучал еще более мерзко. Тот редкий случай, когда матюгальник делал голос более приемлемым.
— Семеныч, ты тут чего воюешь? — раздался откуда-то справа другой голос. Нормальный, мужской, средних лет, с эдакой смешинкой, будто говорящий уже задумал какой-то подкол.
— Кто еще здесь? — матюгальник снова пошел в ход, но теперь его рупор был повернут не в мою сторону.
— Да убери ты свое орало, всех ворон перебудишь! — из мрака выступили две фигуры. Чуть пониже и чуть повыше. — Не признал? Мне по всей форме представиться?
— А, это вы, Роман Львович, — прапор слегка сбавил обороты, но пыл все еще не растерял. — Нарушителя поймал.
— Который нарушитель? Этот? — указующий перст тени, пока еще без подробностей ткнул в мою сторону. Ага, понял, почему мне его голос показался знакомым. Это была та же самая парочка, которую я подвозил от Сямозера.
— Ну да, он самый, — важно подтвердил прапорщик. Зрение ко мне теперь вернулось в полной мере, так что я мог рассмотреть происходящее во всех подробностях. Прожектор оказался не таким уж и ослепительным, это мне просто от неожиданности так показалось. Прапору Семенычу было лет, наверное, сорок-сорок пять, у него имелось в наличии объемное весьма пузцо, которое он старательно маскировал при помощи ремня. Затянут тот был так, что делал его туловище похожим на упитанную колбасу. Лицо тоже создавало колбасное такое впечатление. Оно как-то совершенно без шеи переходило в грудь, жирненькими складками. Круглые кукольные щеки и детские голубые глазки делали прапора каким-то несерьезным, похожим на советского пупса. Еще из тех, которые говорят механическом голосом «ма-ма» когда их переворачиваешь вниз головой. Роман Львович выглядел как темноволосый кучерявый ботан. Щупловатый, невысокий, все в том же грубом сером свитере и штормовке, в которых и был утром. На ногах — пыльные кирзачи. Ему бы в руки гитару, и усадить на бревно возле костра, получится типичный такой бард. Прямо эталонный. И рядом еще должен сидеть его бородатый приятель со второй гитарой. «Милая моя, солнышко лесное…» и вот это все.
