В Манагуа состоялась массовая демонстрация протеста в связи с речью Рейгана. На митинге выступили секретарь Сандинистского профсоюза Санчес, председатель Демократического Революционного Фронта, девочка по имени Броча, только что вернувшаяся из поездки в Советский Союз, и министр культуры монсеньор Эрнесто Карденаль, который сказал: «
Тема «вторжения» обсуждалась везде и всеми. В ГКЭС провели собрание, на котором было сделано предупреждение о возможных провокациях на 1 мая в связи с заявлением Эдена Пасторы, который по «Радио Сандино» (из Коста — Рики) объявил 1 мая в Никарагуа — «днём террора» для «интернационалистов»: советских, кубинцев, чилийцев и других, — если они к этому времени не покинут страну. По радио назывались имена и адреса многих «интернационалистов» в столице. Речь передавалась несколько раз в течение дня. В ответ на заявление Пасторы Томас Борхе сказал: «мы надеемся, что Пастора сдержит своё слово и появится в Никарагуа, где мы его встретим».
Между тем жизнь продолжалась. Занятия у Кольцова проходили по плану. Его отношения с Вероникой и Британией (сменившей Франсиско — Серхио) постепенно налаживались. Преподаватели Департамента устроили кубинцу Хоакину прощальный обед в ресторане. За столом зашёл разговор о латиноамериканском «народе–вулкане» (который долго терпит, а потом взрывается).
30 апреля Кольцов выступил в университете на митинге на тему: «диктатура пролетариата». Его речь была выслушана под аплодисменты, потому что попала в точку. Вечером у него дома собрались чилийцы Луис и Изабелла и итальянцы Ренсо и Марго. Пили итальянское «кьянти» и говорили о Пасторе, революции и о своих странах. Неожиданно Ренсо завёл разговор о «политическом убежище». Кольцов понял, что итальянцы, которые являлись здесь политическими иммигрантами, опасаются за свою жизнь в случае неблагоприятного развития событий. Разъехались, как всегда, поздно.
В преподавательской группе, после отъезда Векслера, произошли перемены. На собрании Рябов сообщил, что Колтун назначался на место Векслера, а его должность «старшего группы» передавалась Вартану Мирзояну, только что прибывшему армянину, лет пятидесяти пяти. Вартан был доцентом (по специальности «сопромат») одного из московских технических вузов. Он своим внешним видом, бесформенной тучной фигурой и грубым восточным лицом, походил на «вожака» из криминальных фильмов. Испанским, также как и русским, он владел весьма условно, компенсируя этот недостаток многословием и откровенной льстивостью. Но он был москвич! И это было главное.
Орлов, который явно рассчитывал сам занять место Виктора, не мог скрыть своей растерянности. Коллектив прореагировал пассивно. Разговор Кольцова с Рябовым и Павловым (парторг экономической миссии) на следующий день прояснил ситуацию. Он понял, что она для него резко изменилась после отъезда Векслера, который, хотя и в своих интересах, но всё–таки его «подстраховывал». Теперь Сергей остался без «прикрытия». Кольцов свозил Лиду опять в Леон в госпиталь, где им дали понять, что это — в «последний раз».
