Почему доклад доверили Суслову? Подгорный выступать отказался, Брежнев тоже не спешил вылезать на трибуну. Молодым давать такой политически важный доклад не хотели. Суслов , как официальный партийный идеолог, без претензий на первую роль оказался самой подходящей фигурой. Его привлекли к заговору в последнюю очередь. Когда с ним завели разговор о необходимости снять Хрущева, он занял осторожно-выжидательную позицию, хотя не мог не чувствовать, что Никита Сергеевич относится к нему пренебрежительно. Начетчик по натуре, Суслов искал прецедент в истории партии, но не находил: еще никогда руководителя Компартии подчиненные не свергали. Михаил Андреевич озабоченно говорил:
— А не вызовет ли это раскола в партии или даже гражданской войны?
Но, оценив расстановку сил, быстро сориентировался.
— В смещении Хрущева Суслов никакой роли не сыграл, — уверенно говорил мне первый секретарь Московского горкома Н. Г. Егорычев. — Ему просто не доверяли.
Суслов и Егорычев вместе ездили в Париж на похороны генерального секретаря французской компартии Мориса Тореза, скончавшегося 11 июля 1964 года. Егорычева попросили во время поездки аккуратно прощупать Суслова: как он отнесется к смещению Хрущева? В Париже перед зданием советского посольства был садик. Они вдвоем вышли погулять. Чужих ушей нет, и, воспользовавшись случаем, Егорычев заговорил с Сусловым:
— Михаил Андреевич, вот Хрущев сказал, что надо разогнать Академию наук. Это что же, мнение Президиума ЦК? Но это же безумие! Хрущев это произнес, а все молчат, значит, можно сделать вывод, что таково общее мнение?
Тут стал накрапывать легкий дождичек, Суслов поспешно сказал:
— Товарищ Егорычев, дождь пошел, давайте вернемся.
Осторожный Суслов не рискнул беседовать на скользкую тему даже один на один.
А через несколько месяцев, сразу после окончания Октябрьского пленума ЦК, на котором Хрущева отправили на пенсию, Суслов посмотрел в зал, где сидели члены ЦК:
— Товарищ Егорычев есть?
Он плохо видел. Егорычев откликнулся:
— Я здесь!
Суслов довольно кивнул ему :
— Помните нашу беседу в Париже?
На Пленуме члены ЦК сориентировались стремительно. Когда выступал Суслов, в нужных местах дружно кричали: «Правильно». Еще недавно они так же поддакивали Хрущеву.
Суслов говорил о мании величия Хрущева, его самовольстве, о высокомерном отношении к товарищам, о том, что поездки первого секретаря носили парадный характер:
— При этом каждая поездка всегда сопровождалась огромными отчетами, публикуемыми и передаваемыми во всех органах печати, по радио и телевидению. В этих отчетах фиксировался буквально каждый чих и каждый поворот Хрущева. Эти отчеты, наверное, набили всем нашим людям оскомину...
Пройдет совсем немного времени, и Михаил Андреевич будет следить за тем, чтобы газеты и телевидение как можно подробнее и пышно освещали «исторические визиты товарища Леонида Ильича Брежнева».
Суслов перечислил «серьезные ошибки» Хрущева, особенно в сельском хозяйстве, поставил ему в вину постоянные реорганизации и перестройки, «поспешность и несерьезность» в международных делах. Михаил Андреевич зачитывал доклад около двух часов.
Закончил иезуитски:
— Признавая правильной критику в его адрес, товарищ Хрущев просил разрешить ему не выступать на Пленуме.
Единодушно освободили Хрущева от его высоких должностей. Кто-то предложил вывести его и из состава ЦК. Но это требовало тайного голосования, а рисковать не хотели: организаторов устроило бы только единодушное голосование, а его могло и не быть. Никита Сергеевич остался членом ЦК до очередного съезда партии. Ни один из членов ЦК КПСС не попросил слова. Никто не задал ни единого вопроса.
Постановили также «признать нецелесообразным в дальнейшем объединять в одном лице обязанности первого секретаря ЦК и председателя Совета министров».
Александр Твардовский записал в дневнике:
«Ни тогда, ни теперь никто ничего не спрашивал у народа, даже у партии. Все решается группой в десяток человек, а затем выносится в круглый зал, происходит привычно-автоматическое голосование (“прения будем открывать?” — было спрошено и для проформы).
То, что устранение его проведено его же методом, «внутренним оформлением», без обсуждения, без объяснения народу истинных причин, под стыдливым и натянутым “собственным желанием” — это не сулит ничего доброго...
Та же сила, что подняла его на вершину власти, та самая, с помощью которой он устранил даже такое на своем пути препятствие, как Молотов и другие, — она же теперь и стряхнула его с ветки истории — обкомы.
Помню, как на одном из первых его пленумов (по развенчанию Берии) плакал на трибуне один довольно слащавый украинский секретарь обкома: сколько он страху натерпелся в ожидании ареста. Плакал натуральными слезами. Вообще получилось, что “культ личности” — это прежде всего и главным образом тяжелые переживания секретарей обкомов и равных им или вышестоящих в ожидании ночного визита берианских молодцов.
