Тут же спина мелькнула в кустах. Кто-то проворно шмыгал на четвереньках. Но я скоро сообразил, по шортам узнав, что это Ботаника собирала распавшееся движение, скликая по одному тех, кто не успел удрать за пределы ее слышимости. Но только псы почему-то стекались на ее зов. Они стали рыскать во множестве, охотясь в траве на ящерок, отыскивали, съедали их без следа.
Сумбурностью этих строк мне хотелось бы передать то сомнительное состояние, в котором я первое время после майоросожжения пребывал.
Один кобелек, беспородный, пепельной масти все норовил прибиться к нам. Сновала Ботаника и собаки, стучал, скучая, дятел о ствол, чирикала птичья нечисть, вновь ожившая после выстрелов, да где-то северо-западнее взвыл отчего-то волк.
- Ё-ё-ё-твою-ю-ма-а-а... - заголосила Маринка, до которой, наконец, дошло, что майора нет и не будет. 'Калаш' вывалился из рук, шляпа упала за спину, вольный волос хлынул волной, накрыл лицо. Словно голова и плечи ее вспыхнули. Она мотнула головой в попытке стряхнуть волну и вновь обратила к опаленной дочерна купине изломанные черты лица. Взглянула в небо, вознесла, было, руки, ровно крыла, и рухнула, словно птица Рух, едва не сломав себе шею.
Ее плач по майору был бесхитростный бабий вой, бессловесное голошение, в который вплеталось и с северо-запада.
- ........., - богохульствуя и срываясь на визг, сквозь междометья и плач, причитала она, обвиняя огонь, который ее майор столько раз побеждал, но окончательно не победил, и огонь взял его.
Пес подбежал, ткнулся ей в спину, но я отогнал его.
Баба воет - ветер носит, сказал себе я, сострадая со стороны. В конце концов, майор был обречен по ряду причин. Был дерзок, коварен, лжив и не боялся ада. Любил поиграть с огнем. Смерть же его мгновенной была и немучительной. Не сказать, чтоб геройской, но как проявить отвагу, если тебя небеса пепелят? Что ж, майора мы не спасли. Но хоть тинейджеров уберегли от грибного супа.
Я поднял автомат - рожок его был пуст, - и обошел поляну - поле молодежной деятельности. Она оказалась весьма запятнана собачьим дерьмом, и, судя по количеству кучек, псов здесь побывало не менее, чем три десятка. Да у оснований древесных стволов тут и там попадалась песья письменность.
На месте дерева еще тлело. Огонь умирал, разлагаясь на холод и тьму. Костер справа потух сам. Котелок с варевом в неразберихе уронили в угли и в пепел перепела, что воспрепятствовало безнадзорному пламени распространиться вширь.
Маринка отголосила, кажется. Во всяком случае, из кустов, куда я зашел отлить, слышно ее не было.
Я вышел, попутно застегивая, но не застегнул. Стоя на четвереньках поодаль от углей, она смотрела на меня исподлобья, рыженедобрая.
Где-то я уже видел этот взгляд. Не далее, как вчера, а то и сегодня утром. Такими взглядами не бросаются. Я понял его значение, хотя шестой час еще далеко не пробил - со времени последнего сочетанья с майором у них не больше двух-трех часов прошло.
Вокруг пня опять собирался огонь, очевидно, сучьев подбросила, молодое пламя плясало вокруг. Это огонь ее раздразнил, понял я. Словно купидон в купине таился, пускал стрелы. Или сама от того пламени страстью зажглась. Что-то, мне кажется, намекал майор на эту ее особенность.
Обновленный огонь поднимался выше. Маринка сделалась беспокойней. Повела рыжей башкой. Пара рычаний вырвалась из ее рта. Это рычанье и четвереньки давали ей сходство с сукой. Другая бы погнушалась таким подобьем, а эта - нет.
Тут до меня дошло, что коли майора нет, то вся радость общения с ней достанется мне. Именно мне предстояло сойтись с ней в соитье. Пикантное место вакантно. Других подходящих кандидатур поблизости не было. Ведь пес, что кружил возле нее, не в счет.
Она поднялась, выпрастывая тело из черного, в поблекших блестках, трико. Тело было белое, стройное. Рыжий огонь волос. И из глаз что-то рыжее брызжет. Зажженной свечой, не успевшей оплыть, казалась она мне. Ее ноги, очень грязные по колено, не нарушали сходства с свечой. Голая, негромко порыкивая, она стала приближаться ко мне, словно ступая ногою в танго, одновременно подманивая, чтоб я тоже придвинулся к ней. Я и двинулся, не успев застегнуть мотню, сообразив, что лишним будет это застегиванье. Не то, чтоб движим был вожделением, а скорее, как кролик, которого вот-вот поглотит удав. Она провела рукой по моему лицу, по виску, губам, я ответил похожим жестом - так собаки ласкаются, так слепые знакомятся, пожав друг другу лицо.
На фоне вновь возгоревшейся купины мы выглядели, думаю, что эффектно. Нас освещал священный огонь.
