За калиткой оба остановились. Хотелось ненадолго задержаться перед дорогой. На две минуты, на одну... И Сергей прислонился к воротному столбу. Алена зашла напротив и стала близко-близко, лицом к лицу. Виновато переплела пальцы. Сергей невольно смешался, глядя на ее руки, так как отступить ему было некуда.
— Чего ты, Алена?..
Она тихонько хрустнула пальцами.
— Я, Сережка, с тобой пойду.
— Вот еще! — Он посмотрел на нее с удивлением. — Сейчас уже ни одной машины не поймать! Зачем тебе в такую даль топать?..
Глаза ее, напряженные, медленно, исподволь завлажнели, потом так же медленно высохли.
Сергей посмотрел через ее плечо на Южный.
По дальнему горизонту теплилась ровная полоска зари. Пахло гвоздикой и уютным печным дымком. В центре, возле кинотеатра или над клубом, звучал динамик: «Этот веер черный, веер драгоценный...» Сергей смотрел на дымы из труб, снизу вверх перечеркнувшие полоску зари то там, то здесь. А Алена смотрела на него.
— Иди, Алена, ложись...
Она расцепила руки и тронула его брючный карман, где лежала золотинка.
— Чего ты? — спросил Сергей.
— Я думала, ты что-нибудь взял... — Он сделал вид, будто не понял. — Тяжелое что-нибудь, — уточнила Алена.
— Ну вот! Какие глупости. — Он сунул руку в карман и потрогал пальцами золотинку. — Что я, драться собираюсь?
— Зачем ты идешь, Сережка?
— Устал и хочу поспать. Ты же сама знаешь, что я почти не спал сегодня.
— Нет, ты что-то затеял, — возразила она.
— Глупости, Алена. Я тебе обещаю, что никуда- не пойду сегодня: ни на заимку, никуда. Буду дома.
Алена опять нервно переплела пальцы.
— Сережка, я была сегодня ведьмой, ты прости меня.
— Я уже давно забыл, что там такое было, Алена!
— А я помню, — сказала она. — Мне очень стыдно и потому плохо...
Прижатый к столбу, Сергей неловко переступил с ноги на ногу.
— Иди ложись, Алена, мне пора... — Она смотрела на него и не двигалась. Тогда он шагнул в сторону, чтобы не задеть ее, и сделал два или три шага от калитки. Алена позвала его:
— Сережка!..
Он остановился. И хотел спросить раздраженно, нетерпеливо, но голос, как иногда случается, пропал, и вышло невразумительно:
— Что?..
— Ничего... Мне надо тебе сказать... Не ходи, Сережка. А?!
— Ну что ты, Алена! — Он даже засмеялся. — Придумываешь всякую ерунду!
— Хочешь, я на коленки стану?.. — жалобно предложила она и, судя по ее настроению, могла стать.
— Брось, Алена. Что ты выдумываешь? —повторил Сергей.
— Я, Сережка, чего-то боюсь... — сказала она. И голос ее дрогнул.
Тогда он вернулся, взял ее за плечи и легонько подтолкнул к калитке.
— Иди, Алена, ладно?.. Я буду сидеть дома. Ты тоже ложись и никуда не выходи сегодня, хорошо? — Она не шелохнулась. — Иди... — повторил Сергей.
А у нее вдруг снова блеснули слезы, и, приподняв плечо, она потерлась мокрыми глазами о его руку.
— Извини... Нечаянно...
— Я знаю, что тебе тут плохо... — сказал Сергей. — Но побудь, не ходи никуда. Я завтра рано приеду. Что тебе в голову пришло?
— Я побуду... — сказала Алена. — Вечерами мне теперь всегда плохо, Сережка...
— Ну не расстраивайся. Иди, а то они уже гадают, наверно...
Она кивнула. Сергей снова легонько подтолкнул ее к дому..
— До завтра!..
Когда калитка за ней закрылась, он еще постоял немного, чтобы удостовериться, что она ушла. Потом тяжело, всей грудью вздохнул.
Вечерний воздух был полон хмельной ароматной свежести. Раньше такими вечерами глупо верилось, что все-все впереди будет хорошо — как надо... Теперь иные думы отягощали голову Сергея.
Проходя мимо домов Николая, Галины, он замедлил шаг и оглядел темные окна.
* *
*
В кедровник Сергей вошел, сойдя с дороги, близ двух кряжистых широколапых кедров на опушке. Углубился настолько, чтобы видеть крайние домики Южного, зарю над поселком, дорогу и пустырь близ улицы Космонавтов. Остановился в зарослях молодого вереска, под кедрами, и, прислонясь к одному из них, стал ждать ночи...
Тишина сначала загустела возле него, под кедрами, а уж потом легко, неслышно стала растекаться кругом: по лесу, через поляны близ опушки, на дорогу, на поселок за ней.
Процокала и боязливо умолкла невидимая пичуга в кустах вереска. Запоздалая сорока выпорхнула с чьих- то огородов, исчезла за деревьями, потом коротко мимоходом отстрекотала над головой и улетела невесть куда, протрещав шальными сорочьими крыльями.
Тайга, безмолвная, оцепенелая, жила своей тайной вечерней жизнью, и кто-то поглубже зарывался в дупло, кто-то сникал, чтобы раствориться на черном фоне кедровых лап, кто-то уползал под валежник, под опавшую хвою в надежде уснуть, смирив до утра биение сердца, дыхание... Но кто-то другой тем временем осторожно напрягал мускулы, пробуя гибкий хребет и сильные лапы, чтобы не сомкнуть глаз, пока обволакивает землю благодатная летняя ночь. Безмолвная тайга одинаково укрывает всех. Для друзей и врагов, для жертвы и хищника — она каждому заготовила уголок.
