Оба молчали, когда вышли на луговину перед Никодимовкой. За ветлами поблескивала ровная вода Никодимова озера. Было тихо и знойно, Алена остановилась против Сергея и, словно бы извиняясь за свое невнимание к рассказу, тихонько погладила его по рукаву.
— Не обижайся на меня, Сережка... Ты умница...
И Сергей вдруг почувствовал, что одновременно с окончанием никодимовской истории кончилось еще что- то очень важное для него. И кончилось безвозвратно.
Ответил, не глядя на нее:
— Не расстраивайся, Алена... Может, еще обойдется...
Сфальшивил, потому что «обойтись» ничего не могло.
— Алена запрокинула голову, чтобы удержать блеснувшие на глазах слезы. Спросила: Ты не знаешь, как в тюрьму передачи носят?..
Сергей куснул губы.
— Не знаю, Алена!
— Я тоже не знаю... — сказала она, проглатывая комок. — Что ты собираешься делать?..
Сергей отвел глаза в сторону. Что-то яростное, недоброе нарастало в груди.
— Я, наверное... уеду сегодня, Алена...
Она кивнула.
— Хорошо... — И хотела взять его за руку.
Он отстранился, почти выдернул у нее рукав.
Алена спросила, кривя неслушные губы:
— Я тебе противна теперь, да?..
— Нет, Алена! Я просто пойду посмотрю лодку! Я обещал... — И, втянув голову в плечи, он зашагал прочь от нее. Сначала хотел бежать, потом спохватился: до чего подло! — Алена!
Она стояла на том же месте, где он бросил ее.
— Аленка! — прокричал он. — Не сердись. Я посмотрю и приду. Ладно?
Она кивнула: ладно... И шевельнула пальцами поднятой к лицу руки.
* *
*
Берег у подернутого желтоватой ряской плеса, в стороне от пепелища, от заливчика, где стояла теперь «Наяда», от Никодимовки, окружали могучие, густо-зеленые кедры. У самой воды мочил свои узкие, подернутые шершавым налетом листья невысокий тальник. Желтоватую ряску испещряли промоины от одной стены камыша к другой. А дальше, за коридором тростника, пласталось Никодимово озеро. Сергей вспомнил, что обещал привезти в милицию трофейное ружье, но решил, что отвезет потом... Когда-нибудь.
Земля под ним, сухая, прогретая, всеми тысячами капилляров тянула в себя живительную озерную воду, и щеточка травы на ней была густая, ровная, будто подстриженная. Где-то влево, за луговиной, близ кирасировских выгонов, в прежние годы в изобилии росли дикий чеснок, дикий лук. И не было когда-то большего удовольствия, чем забраться в тайгу и пожирать этот лук в прикуску с черствым хлебом.
Пока Сергей шел сюда, чтобы сесть, как любила сидеть Алена — обхватив колени руками и уткнувшись в них подбородком, — думал: не утихомирить яростного биения в груди. Но глядел прямо перед собой, туда, где за желтыми кубышками, спокойное, ровное, лежало Никодимово озеро, и мало-помалу к нему пришло такое же тихое, ровное спокойствие. Он разжал руки, опустил с прибрежнего уступа занемевшие ноги и, усталый, но умиротворенный, сидел в этой ненапряженной позе...
Ему не в чем было упрекать себя. И теперь или немногим позже, сегодня или завтра так и так надо уезжать... И мысли его, и ощущения растворились в бездонной синеве, что обманчивым куполом залегла над камышами, над озером, над самой дальней полоской тайги. Жизнь текла своим чередом, независимо от чьих-то отдельных бед или радостей: осторожно вышагивала в тростнике быстроглазая, серая камышовка, раздувала зеленые бока едва приметная у осок лягушка, в колонне по одному куда-то струились по своим муравьиным делам круглоголовые рыжие муравьи... И как далеко ни представляй себе будущее — все так же из края в край будет простираться над головой бездонная синева... И будет рыскать в столетних елях близ теперешней заимки любопытная белка, и на перепревшую хвою будет опадать новая, чтобы шагали по ней завтрашние люди не в поисках горя себе, а в поисках тихой, как небо, синей радости... Можно окунуться и плыть в этой синеве, если бережно раздвигать ее чуткими, сильными руками... Что-то жалостное ворохнулось в груди Сергея, беспомощное, как в детстве... Если бы скостить ему тройку или хотя бы пару лет, мог бы свободно зареветь какими-нибудь легкими, синими слезами...
Может быть, дрема ненадолго окутала его, что стало вдруг так легко и уютно ему. Но вслед за безмятежной радостью пришло вдруг смутное вначале и все острее затем беспокойство. Случайное ли дуновение ветерка в лицо было причиной этого, шорох ли в тростниках или сухой щелчок обломившейся ветки над головой... Пока он сидел, время остановилось ненадолго и продолжилось теперь из той же точки, где была тревога. В его последней расстановке минувших событий не все было доведено до логического конца. Решая задачу со многими неизвестными, он что-то сделал не так! И если бы можно заглянуть в ответ, его решение не сходилось... Он упустил что-то наиболее существенное, наиболее важное для себя, отчего все прочее теперь просто не имело смысла!
Сергей вскочил на ноги.
* *
*
