Огонек лампы высвечивал яркие блестки в беспорядочной россыпи на столе, и он машинально подгребал к центру откатившиеся крупицы...Потом, как профессиональный вор, искал в огороде место, где зарыть сундучок. И выбрал самое примитивное — под рябиной...
Потом опять закрыл за собой дверь и от порога долго, тупо смотрел в угол. От усталости ни одной мысли не ворохнулось в голове. А ведь пришел он рано — это он помнит: было всего два часа, или даже немного меньше — он тогда поглядел на будильник. Но потом опять сколько-то сидел за столом, уставясь в желтый огонек лампы. Стекло ее закоптилось до черноты, и погасла она, должно быть, сама — от нагара. А он тем временем уже валился на кушетку.
― Помнишь, Алена, бабка тут одна, у Валентины Макаровны, про святых каких-то молола. Помнишь?
― Федоровна? — переспросила Алена.
― Откуда я знаю — как ее! Может, Федоровна.
Алена хотела сказать ему что-то по поводу тона, сдвинув брови, ответила по существу:
― Это которая посредине сидела у тети Валентины Макаровны. Вчера ее вспоминали. Говорит: к Татьяне иноверцы ходили. Одного она видела перед пожаром.
«Все правильно, — подумал Сергей. — Все, как есть правильно...» Но кого этот бородатый мужик подменяет в событиях? Кого-нибудь с заимки? Или из Южного? Ибо столкновение в усадьбе, если в нем замешан «святой», могло оказаться случайным. При условии, конечно, что сам «святой» случаен...
― Мы сходим к ней, Алена, ладно? Сколько там?
Было всего половина седьмого.
― Что ты вчера делал, Сережка? Я знала, что ты полезешь куда попало, не удержишься. Почему ты молчишь? Ждешь вопросов?
― Нет, Алена... Вчера я правда лазал где попало.
― Ты узнал что-нибудь?
― Много узнал. Все, чего не хватало. Но даже лишку. Ты подожди немного, ладно? —- попросил он. — Я еще с мыслями не соберусь...
― Видел кого-нибудь?.. — осторожно опросила она, имея в виду «кого-нибудь» определенного.
― Я, Алена, святого видел, который у Татьяны был... Но ты подожди, — снова попросил он. — Как ты ушла из Южного?
― Я платье облила. Ушла переодеться, пока люди не ходят. Целый кофейник на себя... —Она вытащила из-за стола и показала ему облитый подол платья. Потом отстегнула и показала облитый пояс.
― Что же теперь надевать будешь?
Она застегнула и расправила на себе пояс.
― Тебе же это все равно. Тебе же не нравится, когда я в платье?
Сергей ерзнул на кушетке. Почти повторил ее слова:
― Мне, допустим, все равно, а кому-то нравится...
Она опять оперлась подбородком о кулаки.
― Я, Сережка, нарочно облила. Я знала, что ты не будешь сидеть дома, и хотела тебя увидеть. А это легко отстирывается. Что я, платье портить буду?
― Могла и подождать, — недовольно ответил Сергей. — Приехал бы — сам все рассказал бы.
Он заметил толстую общую тетрадь под ее локтем, хмуро замолчал.
― Ты чего? — спросила она и, взяв тетрадь, положила перед ним. — Посмотри.
― Я больше не хочу лезть туда, Алена...
― Но ведь мы один раз уже залезли, — возразила она. — А потом я ждала, пока ты проснешься, мне надо было что-то делать. Это во-первых. А во-вторых, я думала, что станет все ясным, если прочитать. Мы даже обязаны были.
Сергей вытащил из-за спины руку, снова полюбовался грязью под ногтями, взял тетрадь.
― Прояснилось?
Она тоже посмотрела на его ногти, сарказма не восприняла.
― Кое-что прояснилось.
― Что, например?
― Что он хотел нас видеть... — Потом, помявшись, уточнила: — Меня.
Сергей поглядел на нее исподлобья.
― Нас или тебя?
― Меня. А что в этом плохого, если кто-то кого-то хочет видеть? — В голосе ее послышались вызывающие нотки. — Я была уверена, что он не такой циник, как хотел казаться вначале.
Сергей опять нехотя прошелестел страницами. «Хорошо море с берега...»
― Ты прочитала это, пока я спал?
― Минут пятнадцать, Сережка. У тебя благородное лицо, когда ты спишь.
― Спасибо.
― Не за что. Я тебе искренне.
Сергей закинул ногу на ногу, отряхнул джинсы, чтобы не запятнать гладкий коричневый переплет.
* *
*
Продолжение записей в Лешкиной тетради было столь же сумбурным, как и начало. Тетрадь он открывал т случая к случаю, в минуты душевного беспокойства. И беспокойство это было далеко не всегда радостным.
Оставив, как и раньше, без внимания заметки, касающиеся ожесточенной Лешкиной войны с учителями, одноклассниками, заметки для памяти, Сергей перевернул страницу, на которой остановился в прошлый раз. «Скажу Алене... — дочитал продолжение: — ...что опять надумал податься в Ленинград, летом дома не буду — пусть что-нибудь соображают сами. Дружба дружбой, но я знаю теперь, что есть вещи, перед которыми даже дружба ничего не значит. Таковы законы природы, не я их придумал, не мне отменять».
Записи льются из-под Лешкиного пера стихийно.
