― Сережка... Я сама — ты знаешь — многое вижу... Но разве не может быть, например, что во всем, во всем виноват этот твой святой? Ведь он сам по себе? И ушел, говоришь, в каком-то направлении... Может, он один натворил все?
― Может, Алена... — устало согласился Сергей. — Если бы не разные «если». Если бы, например, он шел не в сторону урмана, где топь и где ни одна собака не возьмет следа! — Похвалился: — Кроме меня... Если бы кто-то, например, не стянул ночью лодку, когда ты сама знаешь, что было... — Сергей досадливо помолчал. — Может, святой и был бы один, если бы мы сами не видели тогда двоих!.. Что зря гадать?
Алена долго ковыряла вилкой полуразвалившийся вареник. Потом отложила вилку. Попросила у него золотинку. Он дал. И она стала разглядывать ее, поворачивая то одной стороной, то другой.
Он спросил помолчав:
― Алена, ты сильно любишь его?..
Она подняла на него глаза. И сначала они были сухими, но вместе с тем, как откуда-то из глубины, в лице ее нарастало напряжение, их заволокла влага. Потом они стали совсем мокрыми.
― Это я так, — смешался Сергей. — Не мое дело, конечно. Ты извини...
Он испугался, что она заплачет, — он еще никогда е видел ее плачущей. Но глаза ее так же медленно высохли, когда сошло с лица напряжение.
Отодвинув тяжелый табурет, она встала, отошла к окну и, сорвав рябиновый листок, закусила его.
В спортивном костюме она всегда становилась естественнее, а может, привычней Сергею. Теперь он этого не нашел.
― Ты очень переменилась, Алена...
― Чем? — спросила она.
― Не знаю... Всем.
― Глупее стала?
― Нет... Но, когда ты зашла за мной в Сосновске, ты была другая. Там все казалось проще.
― А ты не меняешься? — спросила Алена.
Сергей шевельнул плечами.
― По-моему, нет.
― Очень плохо... — сказала Алена. — Я, Сережка, давно переменилась, только никто не замечал этого... — не то похвалилась, не то пожаловалась она.
Наступило молчание тоскливое и неуютное.
Алена спросила:
― Куда мы сейчас?
Сергей отодвинул от себя тарелки, хлеб, как бы освобождаясь от непрошеной вялости, что снизошла на него в молчании.
― Сначала к Федоровне. Потом по старым адресам. Это наши главные адреса, Алена. Других у нас нет.
* *
*
Жила Федоровна в том дальнем конце деревни, откуда через кедровник было рукой подать до усадьбы хромой Татьяны.
На стук щеколды лениво зарычал от курятника большой сонный пес. Но не тявкнул и даже головы не поднял.
Федоровна, выйдя на крыльцо, пристрожилась, однако:
― У, ты! Нечистый...
Пес приоткрыл один, в рыжей опалине глаз и задремал снова.
Федоровна выскочила во двор в том же платочке с выцветшим голубым горошком по белому полю, в той же просторной юбке до щиколоток, в каких наведывалась к тетке Валентине Макаровне.
Время было раннее, если судить с точки зрения горожан. Но в Никодимовке утро начиналось, как положено, с восходом. Зять и дочка Федоровны ушли на работу, внук подался рыбачить, и она рада была гостям. Всполошилась для порядка:
― Ай никак с Валюшкой издеялось что!..
― Тетя Валя в Южном, ничего с ней не случилось, — успокоила ее Алена. — Мы были на пожарище, зашли просто так.
Объяснение это выглядело малоубедительным, но Федоровну удовлетворило вполне. Она пригласила гостей в избу.
По двору безалаберно суетился большой выводок белых гребешкастых цыплят. Они безбоязненно мельтешили у самых лап дремлющего пса. И в этом его снисходительном благодушии сильного по отношению к слабым было что-то привлекательное.
Пропуская гостей вперед, Федоровна остановилась между крыльцом и собакой. Это диктовалось требованиями ритуала — отнюдь не осторожностью.
В доме Сергей, припомнив категорическое утверждение Федоровны, что бога нет, невольно посмотрел в угол. Однако на месте икон висел портрет самой хозяйки, какой она была лет двадцать-тридцать назад.
Федоровна усадила гостей за стол.
Разговор повела Алена: нашла где согласиться, а где и возразить Федоровне в суждениях о Лешке, о тетке Валентине Макаровне, о молодом поколении и старом, о жизни вообще... Когда обязательные темы иссякли, она тем же нейтральным голосом спросила:
― Бабушка, вы говорили тогда у тети Вали, что видели в усадьбе, ну... одноверца бабки Татьяны... Вчера вспоминали вас. А Сережа знал одного человека... Он тут на тысячу километров всех знает. Может, знакомый его? Какой он?
Федоровна даже глазом не моргнула, что поняла цель их прихода, не поинтересовалась, зачем вдруг понадобился им старовер.
