― Здесь десять шагов! — Почему-то она все время немножко смущалась под взглядом самостоятельного Андрея Борисовича.
― Тогда садитесь! — пригласил он. — Лучше ехать, чем пешком.
― Ну и мы пошли… — пробормотала Анастасия Владимировна, обращаясь в пространство. — Сережа!
Сергей проводил взглядом злосчастную «Волгу», с места без напряжения одолевшую подъем.
― Я зайду попозже, тетя Настя. — Алена сдвинула брови. — Я сейчас, — пообещал ей Сергей. — Честное слово, на минуту!
С тех пор, как Никодимовка приобщилась к цивилизации, в деревне появились телефоны. И один был, в частности, на квартире директора школы… Сергею хотелось уточнить, в какую машину садился Лешка, будучи в Сосновске, когда не пожелал узнать своего соседа по Никодимовке, Антошку.
Вернулся он довольно скоро. Алена, замкнутая, сидела в углу под фотографиями. Тетка Наталья собиралась в соседней комнате на работу: одергивала зеленую кофту, то на правое, то на левое плечо перекладывала косу… Аленина мать вместе с теткой Валентиной Макаровной собирала на стол. Лицо у тетки Валентины Макаровны было мрачное, и это сказывалось на Алене.
Тетка Наталья осталась наконец довольна собой. Слегка покачивая бедрами, вышла в горницу и, вскинув на плечо новомодную, с деревянными застежками сумку, весело пропела:
― Ну кушайте тут на здоровьичко, а я — может, допоздна, может, дотемна! — И ушла, проверяя на Сергее, какое впечатление производит ее моложавая внешность. Сергей, увы, был профаном в этих делах.
Пока женщины собирали на стол, Алена безучастно разглядывала фотографии в рамках. Сергею ничего не оставалось, как подойти и тоже смотреть.
― Ну присаживайтесь… — не очень гостеприимно сказала тетка Валентина Макаровна, когда все приготовления довершил вместительный чугунок с тушеным картофелем.
Алена исподлобья выжидающе посмотрела на Сергея. Он отошел и сел к столу. Она пристроилась на уголке рядом.
― Ты, Валентина, чудная, прямо скажу, — заметила Анастасия Владимировна, раскладывая по тарелкам картофель. — Радоваться должна, а ты себе расстройства ищешь.
― Да уж отрадовалась, выходит, — не глядя ни на кого, сказала тетка Валентина Макаровна. — Молодежи нынче до радостей наших дела нет… Им свое невтерпеж, как приспичит…
Ковырнув большой серебряной вилкой кусочек баранины в картофеле, Алена задержала руку.
― Вы на меня, тетя Валя, сердитесь?
― Да нет, с чего ты! — преувеличенно удивленная, запротестовала тетка Валентина Макаровна. — Не о тебе речь… Других хватает… Обидчивые какие…
Алена повела бровью, помолчала, глядя в тарелку, и стала есть.
― Горе с вами… — вздохнула Анастасия Владимировна.
Обед прошел в недипломатической обстановке: нетоварищеской и недружественной. Вяло переговаривались о домашних делах, о знакомых тетка Валентина Макаровна и Анастасия Владимировна. Сергей и Алена молчали. Первой завершила трапезу Лешкина мать. Отодвинув кофейную чашку, смахнула крошки со стола перед собой и, как тетка Наталья, сказала нараспев:
― Ну, вы кушайте на здоровьичко… Ты, Анастасия, не торопись, пригляди за духовкой. Я к Наталье, кой-чего еще…
Сергей поднялся следом за ней, поблагодарил и отошел на Аленино место, под фотографии, стал рассматривать трех дореволюционных солдат, что вытянулись по стойке «смирно» перед фотографом.
Когда дверь за теткой Валентиной Макаровной закрылась, Аленина мать минуты две переставляла с места на место тарелки, блюдца, повертела в нервных пальцах обертку от «Чио-чио-сан», потом глянула на Алену.
― Как же это ты, Ольга?..
Алена отстранила недопитую чашку, сдвинула брови.
― Что она тебе сказала?
― Нехорошо ведь…
― Что нехорошо, мама?
― Да вот… С Лешкой получается… Кто эта Галина? Откуда она?..
― А какое тебе дело до этого?
― Да ведь у нее лицо, как бы это… нехорошее, — ответила мать. — И глаза… — Анастасия Владимировна замялась. — Порочные у нее глаза. Таких бояться надо.
― Это его дело, — сказала Алена. — Не твое, мам.
― Да ведь не мое, конечно, — согласилась мать. — Если бы не ты… Валентина как сказала — у меня и коленки затряслись…
Алена оттолкнула от себя тарелку, встала и, то сжимая в кулак, то разжимая гибкие пальцы, прошлась по комнате из угла в угол.
В просторной горнице тетки Натальи смешались все существовавшие эпохи, и неподалеку от массивного, на кривых, рахитичных ножках стола бодливым теленком затаился вполне современный — журнальный; на стойке черного доисторического бюро ветвился тяжелый серебряный подсвечник; над столом, посреди горницы, свисала роскошная, в семь колпаков люстра; а в углу, по-над потолком бездействовали неоновые светильники…
― Оставь это, мама! И забудь, — сказала Алена.
― Но если все же так, Ольга… Ты уж как-нибудь… — Анастасия Владимировна не выдержала и всхлипнула.
― Оставь! — прикрикнула на нее Алена, так что Сергей оглянулся. — Оставь, пожалуйста! Ничего вы обе не понимаете! — Изогнутые к вискам брови ее взметнулись, и она стала похожа на артистку сосновского театра Крамышеву в «Медее».
― Я не понимаю… — кивнула Анастасия Владимировна. — Да ведь сердце-то теперь ныть будет… за тебя…
