Алена молчала. Последние отзвуки металлического боя растворились вдалеке, и опять стало тихо.
Пока Сергей что-то делал, пока двигался, ему удавалось не думать ни о чем трудном для себя, главном. Может, еще и поэтому он в ночь-полночь хватал «Наяду», куда-то бежал… Ему не надо было выходить в сад с Аленой. И молчать в оживающей изнутри тишине… Ведь за год, что прошел с той ночи, когда он оставался на берегу, он так и не смог избавиться от нахлынувшего на него тогда одиночества. Если бы Алена знала, чего это стоило ему, — она пощадила бы его на пустынном Никодимовском проселке. И может быть, теперь он не чувствовал бы себя таким беспредельно слабым…
― Алена… Зачем ты сегодня сделала это?
― Что?.. — спросила она после паузы.
― Там… — сказал Сергей. — Когда мы шли, на проселке…
Она вскинула голову, и опять, как утром в летнике, воспаленные глаза ее стали мокрыми. Потом высохли.
― Тяжело мне, Сережка… — Немного погодя добавила с какой-то безысходностью в голосе: — Не могу я ни о чем говорить!
Сергею стало неловко за себя.
― Не говори, если не хочешь… — Он помедлил. — И знаешь: уезжай с матерью! Сегодня, автобусом. Лучше я здесь один…
Алена оттолкнулась от земли, встала.
― Никогда я тебе ничего не скажу, Сережка. И никому! Буду как…
Алена не договорила, потому что не знала, как кто она будет.
― Брось, Алена… К чему ты все это?..
Она обеими руками с нажимом пригладила волосы на висках, как бы сняв тем самым выражение потерянности с лица.
― Это я так, Сережка… Расклеилась. В общем-то, я сильная, я знаю. Но слабым, Сережка, гораздо легче! Я давно заметила: слабым все проще! За ними ходят, с ними нянчатся, их уговаривают! А сильный пока вот этим все сам не сделает… — Она показала Сергею бицепс. — Хоть помри.
― Ну и что ты — завидуешь? — спросил Сергей.
― А почему бы нет? — вопросом на вопрос ответила Алена..
― Подлым тоже легче. И чокнутым, — сказал Сергей.
Глядя в просвет между яблоневой листвой, Алена добавила:
― И жадным, и хитрым, и жестоким… Но я, Сережка, решила однажды: хоть убей меня, а проживу честно. Пусть будут издеваться надо мной, пусть буду голодной, пусть сдохну, а вот ни на столечко не откажусь от своих правил! — Она показала кончик ногтя.
― Слишком ты на все обращаешь внимание…
Алена, будто не расслышав его, заметила с грустью:
― Тебе тоже будет тяжело, Сережка… — Голос ее дрогнул.
Сергей в досаде шагнул к обвитой хмелем беседке, вернулся.
― Брось это, Алена! Пойдем! Я не могу сидеть!..
От крыльца послышался голос матери:
― О-ля!.. О-ля-а!.. — Она с кем-то заговорила.
Алена снова, на этот раз небрежно, пригладила волосы.
― Вид у меня ничего?
Сергей не успел ответить: по тропинке между кустами смородины шла Галина.
― Вот вы где… А я ищу вас… В беседке прячетесь? — натянуто пошутила она. И в лице ее не было всегдашней ласковости. А немножко загнанные глаза скользнули от Сергея и Алены в сторону.
― Нам нечего делать, мы отдыхаем, — объяснила Алена.
Галина посмотрела на нее, туго соображая: о чем она?
― Я была у Леши.
Брови Алены дрогнули.
― И как он?..
― Мне нужно поговорить с тобой, Оля.
Сергей шагнул вперед, так что оказался между ней и Аленой.
― Где сейчас Андрей Борисович ваш?
― Почему наш? — Галина сделала удивленное лицо. — Он такой же наш, как и ваш. Ваш даже больше, между прочим… Уехал в гостиницу. Может, зайдет к Косте. — И поглядела через плечо Сергея на Алену. — Ты уделишь мне несколько минут?
― Конечно. — Алена поглядела на беседку. — Здесь?..
― Нет… Пойдем. — Во взгляде, каким она одарила Сергея, была откровенная ненависть. Алена вышла из-под яблони на тропинку.
― Ты подождешь меня, Сережа?
Сергей кивнул.
― А мне нельзя поприсутствовать? — спросил он Галину.
― Нет. Это наше, женское дело.
― А я и в женских делах разбираюсь, — брякнул Сергей, так что даже Алена посмотрела на него с любопытством.
― Побудь, Сережа. Я сейчас приду. — Спросила у Галины: — Ведь мы не долго?
― Конечно, нет, — сказала Галина и нервно передернула плечиком.
Прошлым летом, в ночь, когда они уходили на лодке, оставляя друг друга по очереди на берегу, Сергей о многом передумал. И пережил, наверно, больше, чем за какое-нибудь другое время в жизни. В ту ночь от него на лодке вдвоем с Лешкой ушла Алена. Ушла навсегда; хотя он понял это уже потом, позже… Тщетно выискивая хотя бы искорку огня в глухой черноте ночи, он был один во всем свете, покинутый, забытый… И казалось, даже страшно кричать, чтобы крик, удаляясь и медленно тая в безбрежье ночи, не отодвинул бы и без того потерянные границы одиночества…
