– Для меня это ничего не меняло, – с тоской сказал Гейбриел. – Сирил был мертв, а я любил его. Он относился ко мне как к другу, несмотря на предрассудки окружающих. Для Сирила не имело значения, был я евреем, краснокожим или африканским пиратом. Ему просто нужен был товарищ для игр. Он был хорошим мальчиком с доброй душой, а я его убил. Это был несчастный случай, но он погиб от моей руки и я должен жить с этим каждый день. Уорнему не нужно было меня наказывать. Я не хотел, – всплеснул он в отчаянии руками, – получить права, по рождению принадлежавшие моему другу.
Антонии хотелось плакать – не только из-за Гейбриела, с которым обошлись так несправедливо, но и из-за Сирила, и, как ни странно, из-за покойной герцогини, которая потеряла ребенка и, вероятно, немного помешалась от горя. Антония могла ее понять.
– Это ужасно, – прошептала она. – Могу только догадываться, какая это тяжелая потеря для двенадцатилетнего мальчика. А потом ты лишился всего – бабушки и своего дома. И Уорнем специально отвез тебя в Портсмут – к воде, верно?
Гейбриел долго молчал, а потом снова заговорил тихим голосом:
– На следующее утро он пришел на рассвете и, схватив за шиворот, швырнул меня в свой экипаж. Он сказал, что устроит мне настоящие испытания и сделает мою жизнь невыносимой.
Антония прижала ко лбу ладони, представив себе весь ужас того, что случилось. Как это Гейбриел сказал о Портсмуте? «Когда я просто ходил по причалам, меня выворачивало наизнанку». Он был настолько наивен, что не боялся людей, а боялся только воды. Но Антония пришла к убеждению, что ему следовало бояться и людей. Он жил среди волков.
– Ты знаешь, на что похожа жизнь мальчиков, которые выходят в море на таких кораблях? – спросил Гейбриел, словно прочитав ее мысли, и, расставив ноги, уперся локтями в колени и обхватил голову руками. – Ты имеешь представление о тех… унижениях, которым они подвергаются?
– Нет, – отрывисто вырвалось у нее. – Но чувствую, что эта жизнь настолько отвратительна, что я не могу даже представить себе.
– Люди благородного происхождения не должны об этом знать. – Гейбриел, казалось, был не в силах взглянуть на Антонию. – Унижение подавляет в человеке все человеческое, превращает его в какую-то вещь, уничтожает его.
– Ты тоже благородного происхождения. И ты не уничтожен. Ты сильный и достойный человек, Гейбриел, – возразила Антония.
– Я знаю о мире гораздо больше, чем хотелось бы. – Он сжал пальцами виски, словно его мучила головная боль. – Киран – лорд Ротуэлл – понимает меня, хотя мы никогда не говорили об этом. Он может догадаться, какова была моя жизнь на «Святом Назарете». И, честно говоря, я не уверен, что их жизнь была намного лучше. Покойный Люк меня тоже понимал.
– Тебя… били?
– О Господи, да, – тихо ответил Гейбриел. – Но не так, как простых матросов. Они не хотели уродовать меня. Я был для них более ценным, я… радовал их. Ты понимаешь, о чем я говорю, Антония?
– Н-не уверена. – Стараясь поддержать его, она положила свою руку Гейбриелу на колено, но он дернулся в сторону, словно от удара, и Антония убрала руку. – Быть может, они хотели обменять тебя? – предположила она как самое страшное из всего того, что могло прийти ей в голову. – Или… продать, как африканского раба?
– Нет, – покачал он головой, – совсем не это.
Антония рассердилась на себя и на свою неспособность понять что-то, что, очевидно, вызывало у Гейбриела глубокие переживания.
– Я хочу понять, хочу узнать, что тебе пришлось пережить. Плохо это или хорошо, но это часть тебя, Гейбриел.
– Да, это часть меня. – Подняв голову, он долго смотрел на озеро, но не на Антонию. – Корабль неделями, а то и месяцами находится в море, – наконец заговорил Гейбриел. – Как правило, на борту нет женщин. Существует негласное правило, что офицеры и команда… могут использовать самых молодых и беспомощных моряков для своего… удовлетворения.
– Для удовлетворения? – повторила Антония, почувствовав, что ей становится плохо. – Я… не могу…
Гейбриел наконец повернул голову и посмотрел на нее. Его красивое лицо исказилось и превратилось в страдальческую застывшую маску.
– Антония, ты понимаешь, о чем я говорю? Или ты уже достаточно услышала, чтобы испытывать отвращение ко мне?
Антония покачала головой, чувствуя, как окружающий мир куда-то уплывает.
– Это называется мужеложство, Антония, – словно издалека донесся до нее голос Гейбриела. – Именно для этого моряки любят брать на корабль молодых матросов. Они их насилуют и издеваются над ними.
– Боже мой, – пролепетала Антония, чувствуя, что у нее начали дрожать руки. – Как… они могут это делать?
– Как? – переспросил Гейбриел, неправильно истолковав ее вопрос. – Они бьют и издеваются до тех пор, пока у тебя не остается сил и ты не превращаешься в… бессловесное существо, в бессильное, запуганное, которое они могут использовать для собственного удовольствия. И через некоторое время ты просто молча позволяешь им делать это. Ты учишься доставлять им удовольствие и становишься чертовски искусным в этом, потому что у тебя нет выбора. Только так можно выжить.
