Наконец, я поняла, почему люди называют это «заниматься любовью», — ведь это было как раз тем, чем мы занимались. Каждое движение внутри меня, каждый поцелуй на моей и его коже, каждое прикосновение, — мы занимались любовью.
Мы оба задыхались, и я инстинктивно знала, что нас ждет, но хотела сдержать это; хотела, чтобы он прекратил сильное покачивание, прежде чем все это закончится, потому что я хотела быть с ним навсегда. И все-таки, как бы мне того не хотелось, внутри меня все напряглось и я уже была готова кончить, я видела, что он это тоже заметил. Я поняла это по его мускулам и глазам. Он был уже готов и хотел, чтобы мы кончили одновременно, поэтому я схватила его за подбородок и прижалась губами к его губам, после чего мы оба кончил, и его стон слился с моим.
Мы целовались, пока наши сердцебиения не успокоились, после чего он прошептал мне на ушко, что скоро вернется и накрыл меня простыней. Я понимала, что он уходил не от меня, — ему надо было избавиться от презерватива, который, к счастью, у него был, иначе у нас были бы проблемы. Когда я вдыхала его запах на подушке, мои глаза закрывались, а мышцы становились расслабленными.
— Ты еще не заснула? — усмехнулся Вон, разбудив меня. Я тоже засмеялась, когда он проскользнул ко мне под одеяло. Я приподняла голову, чтобы он мог пропустить свою руку мне под плечо, и прижалась к его груди, уткнувшись носом в его шею. Именно в такой позе мы провели когда-то нашу первую ночь под звездами в кузове его грузовика, оба будучи наполненными болью и разочарованием. А теперь мы лежали в той же позе, но обнаженными и свободными.
— Вон?
— Ммм?
— Я люблю тебя.
Он поцеловал меня в макушку.
— Я люблю тебя больше.
Я улыбнулась.
— Я люблю больше, в тысячу раз.
Он засмеялся, я была без ума от того, как его смех отзывался эхом от его шеи к моему уху. Потом он добавил:
— Я люблю тебя в миллиард раз сильнее.
— А я люблю тебя со знаком бесконечности.
— А я тебя бесконечность плюс один.
— Думаю, я победила. Не бывает ничего больше, чем бесконечность.
Он взял мою руку и вздохнул:
— Я полюбил тебя раньше.
Когда он произнес эти четыре слова, своим сердцем, своей душой и всем, что только имело значение на этом свете, я поняла, что Вон — мой.
— Ты выиграл.
Даже если бы я сказала ему, что у меня растут рога, ему будет все равно, — он найдет решение, чтобы остаться со мной. Поэтому мне не следовало бояться того, чтобы сказать ему про свою болезнь, и что никакая борьба с этим заболеванием не сможет предотвратить неизбежное.
Сжав его руку, которая лежала на моем животе, я решилась, что это было самое подходящее время, чтобы открыться ему.
— Вон?
— Ммм.
— Ты изменил мою жизнь. Звучит глупо, но так и есть. Я готова открыть тебе свой секрет, потому что мое сердце уверено, что ты не бросишь меня. Я хочу тебе его рассказать, потому что мне понадобится твоя помощь, чтобы бороться. Ты мне нужен, чтобы ты мог помочь Бенни, так как он в тебе очень нуждается.
Я делаю вдох, и в этот момент он меня крепко сжимает, ожидая, когда я закончу мысль, — было очевидно, что он нервничает так же сильно, как и я.
— Я больна. Серьезно больна. У меня рак.
Я перестала дышать, ожидая его реакции... но ее не последовало. Он даже не вздохнул, услышав это ужасное слово на букву Р, только ровное дыхание возле моей шеи, а мои слезы бесшумно падали ему на грудь и подушку. Он не слышал моего покаяния. Вон заснул, прежде чем погряз в моем обмане, или вернее, в моей правде. Он остался незатронутым и, честно говоря, я не знаю, плакала ли я от облегчения, что он меня не слышал и я не испортила эти воспоминания для него, или же от смятения, что вряд ли смогу еще раз найти подходящий момент, чтобы снова пройти через это.
И будет ли вообще такой момент?
* * *
Дни в школе стали другими. Первую неделю моя компания состояла из двух человек — собственно меня и Эйприл. Та неделя представляла собой некое облако из разных лиц, проходящих мимо меня по коридорам, кивающих и желающих мне хорошего дня, — при этом, называя меня по имени.
Хотя не совсем все так было. Нет. Теперь у меня был парень. На словах и в сердце. Сексуальный, замечательный, веселый парень, который практически не отходил от меня. Было видно, что это было чем-то новым для таких, как Вон Кэмпбелл. Те, кого не было на пруду в выходные, вскоре все поняли сами, а новость распространилась по школе, как неистовый огонь. Люди таращились и глазели, когда он находился рядом со мной, положив свою руку мне на плечи и поглаживая мою кожу пальцами, от чего у меня по телу бежали мелкие мурашки. Как я уже говорила, мне до сих пор было удивительно, как его простое прикосновение могло вызывать у меня такую реакцию, — неприличную для школьной территории и проявлении на людях. По его дерзкой улыбочке я понимала, что он точно знал, что делает со мной.
