Мы направились к боковому входу, возле которого, накрытая зеленой сеткой, находилась теплица с цветочными горшками и рассадой. От разбрызгивателей воздух внутри был влажным. На вид растения хорошо выглядели с учетом жары и засухи. Это была верхняя часть территории, примыкавшей к саду, на который внимательно смотрела Блу, хоть и я знал, что на тот момент она просто переваривала услышанное. В этой небольшой теплице находилась коллекция бонсай с продуманной системой полива, пруд и статуи в восточном стиле, которые мама сделала своими руками. Ей потребовались месяцы, чтобы довести их до желаемой степени совершенства. Все началось с пустяка, который занял угол комнаты, и который потом все рос и рос, пока она не вынесла все на улицу, — пришлось оборудовать теплицу под ее личное пристанище.
С тех пор все выросло; стало больше горшков с бонсай, добавились другие восточные растения. Нам удавалось поддерживать оранжерею в порядке, хотя климат Олбани был не совсем подходящим, но бонсай ни в чем не нуждались. Все это мы делали для нее.
В пруду теперь плавали карпы, а деревья вокруг теплицы становились все выше и выше. Это был будто оазис среди фермерской земли, с сердцем в виде оранжереи. С улицы было бы невозможно подумать, что там есть нечто подобное. Это было одно из маминых желаний. Ее вторую мечту я до сих пор стараюсь реализовать.
Блу не остановилась ни перед орхидеями, ни перед другими прелестными цветущими растениями, которые обычно любят большинство девушек. Ее манило к изысканной расстановке из карликовых деревьев, и тогда я сразу понял, что она была единственным человеком, кто поможет мне поддерживать эту мечту живой. Блу поможет в том, чтобы оранжерея продолжала процветать, а я буду рядом с ней.
Было волнительно так поспешно представлять подобное, — наше будущее. Нормальные парни моего возраста все еще думали о футболе, оценках и девушках. Но я знал, что не был нормальным подростком. И это знание пришло ко мне, когда умирала моя мама. Я понимал, что уже никогда не стану нормальным, да и меня это устраивало.
— Пойдем, я покажу тебе свою комнату, — предложил я.
Блу растерянно развернулась на месте.
— Комната в доме отца, на самом деле, не моя. Там я ночую чаще всего, но поскольку я работаю здесь каждый день после школы и практически каждые выходные, то здесь я тоже сплю.
— Почему никого нет? Разве бизнес идет неважно?
Хихикая, я обнял ее, и мы направились от здания к главному амбару.
— Сегодня воскресенье. Это можно было бы назвать фермерским сообществом, но нас объединяют семейные узы. Большинство фермеров могут забрать свои запасы отсюда в любой день, и хотя сельское хозяйство — это работа двадцать четыре часа в день и семь дней в неделю, все же семья превыше всего.
Она склонила голову мне на грудь, от чего я испытал доселе неведомые мне чувства. Никогда раньше я не испытывал подобного. Блу творила со мной нечто, что давало мне надежду.
На чердак амбара вела лестница, и хотя я делал вид, будто страхую ее, когда предложил ей идти первой, на самом деле я наблюдал, как ее крошечная обтянутая джинсами попка двигалась прямо надо мной. При этом я ее не разводил, ведь она была слишком сообразительной для подобного, но это все равно было забавно.
Блу очень осторожно заходила в мою комнату, и я мог видеть каждую ее реакцию. Она провела пальцем по рамке с фотографией моей мамы и безумно заулыбалась, увидев меня маленьким.
— На самом деле, многие вещи мамины. Мне не хватает смелости от них избавиться, а отец против накапливания хлама, — сказал я. Ее взгляд был направлен через мое плечо, когда она взяла еще одну фотографию меня и моего первого мотоцикла. Затем она провела пальцем по полке, которую смастерил Эд, чтобы я мог расставить все эти фотографии и прочее дерьмо.
Ее молчание заставляло меня нервничать, поэтому я продолжил:
— Однажды Картер и Эд подготовили для меня эту комнату, когда я был на уроках. Вскоре после смерти мамы мне пришлось продать дом. Думаю, тогда я был близок к тому, чтобы выгореть изнутри, но затем настал тот самый день. Они спасли меня.
Я не понимал, почему стал ей рассказывать всю эту чушь, но ничего не мог с собой поделать. Она стала покусывать губы, держа в руках фото мамы и меня, когда она еще не была сильно измучена болезнью, но уже утратила свое лучезарное сияние. Снимок был сделан в садах на территории больницы, в которых она больше всего любила бывать.
— Почему тогда ты остаешься в доме отца, раз у тебя есть такое место? Ты ведь говорил, что не стал бы с ним жить, будь у тебя выбор.
Я опустил глаза и кивнул. Да уж, я очень понимал, о чем она.
— Я солгал. Все сложно.
Я подошел к ней и забрал у нее фотографию. В любом случае, этот снимок был у меня не самым любимым, но стал последним для нее.
— Я не могу с ним так поступить тоже, — произнес я, ставя рамку на старый комод. — Он — все, что у меня осталось, и думаю, что если брошу его, то стану самым одиноким человеком в мире. Мне не хочется отказаться от мысли, что однажды мой отец полюбит меня, и если я съеду от него, то положу конец своей мечте.
