С утра Гущин решил навестить энергетика. Система была привычной и давно отработанной. Он придет в кабинет, скажет: «Здравствуйте, Иван Трофимович! Как дела?» – «Какие дела?» – поинтересуется энергетик, непременно поинтересуется, потому что знает, о чем говорит Гущин, но дела у него пока стоят на месте. Гущин напоминает, но не воинственно, не требовательно, а так: мол, желательно, конечно, но если уж нет, то он ведь все понимает, он может войти в их положение и входит в это положение. После чего он задерживается в кабинете и молчит. Ему нужно непременно помолчать. Вначале еще можно поболтать о разной ерунде, анекдотец там подбросить, футбольно-хоккейными новостями поделиться – но все это перед тем, как спросить: «Ну, как дела?» А под занавес лучше всего помолчать. Сделать так, чтобы человеку стало неуютно в своем кабинете, чтобы создать ему условия для осознания собственной вины, хотя таковой может и не быть на самом деле, но подтолкнуть в нем желание оправдываться. Во что выльется это желание, зависит от характера. Кто похлипче, начнет кивать на других, на снабженцев (как в данном случае), на проектантов, на монтажников, и так далее; крепкий мужик, разумеется, вслух оправдываться не станет. Он промолчит, а то и сам пойдет в наступление. И все равно где-то в глубине желание это у него промелькнет. И тогда Гущин машет рукой и с улыбочкой повторяет: «Я же сказал, что я все понимаю и вхожу в ваше положение». А уже после этого он может спокойно заниматься своими делами, изредка тревожа местные власти телефонными звонками, а то и вовсе не тревожа, и быть уверенным, что они не осуждающе смотрят на его безделье, а сочувственно, ведь никому, например, в голову не придет упрекать в лени человека, сидящего несколько суток в порту в ожидании летной погоды.
Ухов старался держаться приветливо, но Гущин видел, что настроение у него неважное. Причину энергетик не скрывал:
– Подвел нас Евгений Матвеевич, крепко подвел. Развалил ТЭЦ и удрал перед самым сезоном. Как теперь зиму зимовать будем?
– К семье человека потянуло.
– Какая там семья. Нужен он ей, как зайцу стоп-сигнал. То пьяный, то на работе, то на рыбалке. От хорошей жизни, что ли, она убежала?! Такой благородной женщине, как его жена, внимание требуется. А какое от него внимание? Сидел бы здесь и не рыпался. Я на все его грехи сквозь пальцы смотрел. Все условия создал, а он смылся.
Гущин молчал. Колесников уже уехал, и защищать его не было смысла. А если у энергетика возникла потребность поплакаться, то на здоровье, пусть плачется, нельзя обижать человека невниманием, с ним же придется работать. А касаемо Колесникова он твердо уяснил, что мужик и вправду работал за двоих, а то и за троих, включая главного энергетика.
Улучив момент, он спросил о реагенте. Ухов только скривился:
– Ищут, ищут, обещали к понедельнику.
Гущин не стал напоминать про первый срок. Он развел руками, улыбнулся и вышел, уверенный, что до вторника он никому не понадобится.
Людмила явно играла. На пляж она пришла, но обещанный глубокий и, как надеялся Гущин, скрытый от людских глаз омут – не показала. У нее появились срочные дела. Не раздеваясь, она бродила вдоль берега по колено в воде. На вопросы отвечала с большими задержками. О том, какие именно заботы отнимают ее время, она молчала. Гущин не настаивал. Он видел, что это игра, и уговаривал себя быть терпеливым. Через полчаса она ушла, как и вчера, не оглядываясь. Встретиться договорились через два дня. Но ее бесконечные недомолвки начинали уже надоедать. Да тут еще совсем некстати в Людмиле проснулась любовь к племяннику, и все последние дни они приходили вместе.
Мальчишка изводил его своей энергией, то и дело тащил в воду и просил, чтобы дядя Юра еще раз показал, как правильно плавать. Гущин плыл. Мальчик старался копировать, высоко выбрасывал руки, поднимал кучу брызг, захлебывался, глотая воду, сморкался и, забывая вытереть сопли, счастливо кричал: «Люська, смотри, еще раз покажу!» Теткиных похвал ему не хватало, и он вел за собой ватагу дружков. Людмила лежала на берегу, и Гущин почти не подходил к ней. И добился своего.
– Я смотрю, что кое-кому нравится барахтаться в грязи?
– Ты же так и не показала мне знаменитого омута.
– Но ты и не настаивал, я подумала, что тебе здесь интереснее.
– Мне интереснее с тобой, и ты это знаешь.
Разомлевшее от солнца лицо Людмилы оставалось спокойным. Она молча подобрала сумку и пошла. Гущин оделся и двинулся за ней.
Едва река повернула, а по берегу начался мелкий кустарник, Гущин поймал руку Людмилы. Она отстранилась и шепнула: «Ну зачем же так? – А потом сама поцеловала его. – Это же еще не омут».
А омут был и вправду красив. Река втекала в него узким журчащим на камнях ручейком и превращалась в степенное озеро с черной и прозрачной водой. С высокого противоположного берега свисали пучки рыжей травы, а у них под ногами она была по-весеннему зеленой и мягкой. Сразу за омутом река пропадала в густом ивняке.
Людмила вопросительно посмотрела на него. Гущин взял ее за плечи.
