Юля уже успела включить свет. Светленькое платьице с легкими голубыми цветочками и густой, ровный загар, удивительно живой блеск глаз и зубов – Гущин словно впервые увидел ее.
– Ну, что встал? Цыплята давно ждут.
– Какие цыплята? Дурочка, да я же пошутил. – Он только представил, как Юля носилась по Михайловке из-за глупой шутки, и ему стало стыдно. – Зачем же так? Их здесь и взять-то негде. Столько беспокойства.
– Никакого беспокойства. Я их у тетки украла.
– У какой еще тетки украла? Что ты городишь?
– У своей, у которой я живу. Помнишь, за червяками ходили. У нее их целое стадо, не обеднеет. Ой, если бы ты утром слышал, как Ухов ругался. Я так перепугалась. Теперь-то все нормально?
– А куда ты внутренности дела?
– Какие внутренности?
– Цыплячьи.
– В уборную выкинула.
– Их там никто не увидит?
– Да кто в нее полезет?
– А перья?
– Вон они, в платке лежат.
– Может, их сжечь?
– Ой, боится, а я и не поняла сначала. Ты не бойся. Я же говорю, у тетки их целое стадо, что ей, давиться этими цыплятами? Ну и рассмешил ты меня. Если бы мы перья сожгли, тогда бы вся Михайловка знала, такая бы вонища поднялась. А я завтра отнесу и положу к другим, у тетки их целый узел, она уже две перины продала. И я на перине сплю.
– Просто все так неожиданно, я, честное слово, пошутил.
– Знаешь, какие вкусные?!
Они сели друг против друга; Гущин откинулся на спинку стула – она облокотилась на стол, он говорил мало – Юля почти не замолкала и ничего не спрашивала о нем.
– Я в третьем классе училась, когда мамку мотоциклом сбило. Я даже не плакала, дура такая была. И с теткой жить согласилась, обрадовалась так, у них видел, какой домина, и самый первый телевизор был, антенна такая высоченная. Муж теткин по артелям мотался, ей одной скучно было. А папки у меня совсем не было. И мой муж за дядькой в старатели подался, а потом в тюрьму сел из-за какой-то городской сучки.
Юля не жаловалась. Подсмеивалась над теткиной хозяйственностью, над собой. Пытаясь прибрать на столе, уронила в соус ложку, и брызги попали на его рубашку. Пришлось разбавлять водой кипяток, приготовленный для чая, и застирывать ее. Обтерев руки от мыльной пены, она подошла к Гущину и дотронулась мокрым пальцем до четких грудных мускулов, которые он три года старательно качал, применяя не только журнальные упражнения, но и собственные, изобретенные для общежитьевских условий.
– Какие большие, мне бы такие. – А услышав его смех, отдернула палец. – Чего ты смеешься, правда, любая девка позавидует, кроме Люськи, конечно.
– А она здесь при чем?
– У нее вон какие телеса. Увидел – и сразу глазки загорелись.
– Да у нас ничего не было.
– Знаю.
– Следила, что ли?
– Я белье утром меняла.
– Ну, ты даешь. Дотошнее котлонадзора.
– А при чем здесь эти взяточники?
– Оговорился. Хотел сказать про полицию нравов.
– Да обидно просто, может, у меня есть то, чего у нее нет и быть не может… – И слезы появились.
Гущин положил руку на ее плечо. Юлька уткнулась лицом в его грудь и провела по ней сухим шершавым языком. Он легонько поцеловал ее выгоревшие желтые волосы.
– Хорошо мне. Я в комнату пошла. Приходи.
В комнате щелкнул выключатель, зашелестело ее платье, потом скрипнула кровать. Он задержался у окна, в котором ничего не было видно, кроме собственного отражения, и, усмехнувшись, подумал: «А может, и вправду в ней спрятано то, чего нет у Людмилы?»
Утром хотел сказать, что она была права, но Юлька убежала, не дожидаясь, когда он проснется. Наверное, на рассвете, чтобы не плодить сплетни.
Улетал Гущин на следующий день. На автобусной остановке он увидел Лемыцкого. Стас, облокотившись на заборчик, стоял с закрытыми глазами, и по лицу его ползла муха. Выпирающий живот растянул его рубашку, и майка нежно-голубого цвета выглядывала в прорехи, словно подчеркивая чистоплотность и заботливость жены.
Юльки на остановке не было.
Лемыцкий смахнул муху и шагнул Юра, я тебя жду. Вон и Николай с машиной.
– Приветствую. Ну как, прибил медяшку?
– Вчера, сразу как приехал.
– Помогло?
– Так не сразу же действовать начнет. Подожду, там видно будет.
– А я загулял, Юрочка, радость у меня. Матвеич возвращается. А тебя Ухов так и не уговорил?
– Нет, я в отпуск.
Они отвезли его в порт и – пока Гущин не взял билет – не уезжали.
Ан-2 сделал круг над Михайловкой. С высоты она казалась красивенькой и наивной, как рисунок на детской выставке: ровные зеленые улочки по склонам сопок, голубые зигзаги реки, а высокая труба в углу картинки была подрисована уже другой рукой, любителя старинных крепостей и баталий.
Бабы курили. Вернее, курила одна Лилька Шабалова, бригадир Граня разводила теплинку из газет, оставшихся после еды, а остальные просто отдыхали. Второй день как они закончили ремонт путей на длинном болотистом участке. Теперь узкоколейка шла по суходолу. Сразу за линией весело цвел сентябрьский лес, скрашивая тяжелую однообразную работу и придавая коротким перекурам особую мягкость и полную расслабленность.
