Следующими английскими словами можно выразить некоторые, хотя далеко не все аспекты пошлости: «дешевый, бутафорский, заурядный, непристойный, розово-голубой, напыщенный, дурного вкуса». Мой маленький помощник, «Тезаурус Роже» (в котором, между прочим, «крысы и мыши» внесены в категорию «Насекомые» – см. с. 21 пересмотренного издания), истолковывая значение слова «дешевизна», снабжает меня, кроме того, такими выражениями: «низкопробный, жалкий, дрянной, низкий, презренный, безвкусный, мишурный». Все это, однако, предполагает лишь определенные фальшивые ценности, для выявления которых не требуется особой проницательности. На самом деле эти слова сообщают, как правило, очевидную классификацию ценностей на данный период истории цивилизации, но то, что по‐русски называется пошлостью, имеет великолепное вневременное значение и столь искусно раскрашено со всех сторон защитными красками, что ее наличие (в книге, в душе, в каком‐нибудь учреждении, в тысяче других мест) часто нелегко обнаружить.
С той поры, когда Россия начала думать, и до момента, когда разум ее помрачился под влиянием ни на что не похожего режима, каковой ей приходится сносить последние двадцать пять лет, все образованные, чуткие и свободомыслящие русские остро ощущали незаметное и липкое прикосновение пошлости. Среди наций, с которыми у нас всегда были близкие связи, Германия казалась нам страной, где пошлость не только не осмеяна, но стала одной из главных черт национального духа, привычек, традиций и общей атмосферы, хотя в то же время благонамеренные русские интеллектуалы более романтического склада охотно, чересчур охотно принимали на веру легенду о величии немецкой философии и литературы; поскольку надо быть сверхрусским, чтобы заметить ужасную струю пошлости в гетевском «Фаусте».
Преувеличивать ничтожность страны в неудобный момент, когда с ней идет война и когда ее хотели бы видеть уничтоженной до последней пивной кружки и последней незабудки, – это опасное приближение к краю пропасти под названием пошлость, которая повсеместно разверзается во времена революций и войн. Но если скромно прошептать довоенную истину, даже с оттенком чего‐то старомодного, то этой пропасти, пожалуй, можно избежать. Вот и сто лет назад, когда гражданственно настроенные петербургские публицисты смешивали опьяняющие коктейли из Гегеля и Шлегеля (с добавкой Фейербаха), Гоголь в мимоходом рассказанной истории выразил бессмертный дух пошлости, пронизывающий немецкую нацию, и сделал это со всей мощью своего таланта.
Разговор в обществе перешел на Германию. Долго молчавший Гоголь наконец сказал:
Да, немец вообще не очень приятен; но ничего нельзя себе представить неприятнее немца-ловеласа, немца-любезника, который хочет нравиться; тогда он может дойти до страшных нелепостей. Я встретил однажды такого ловеласа в Германии. Его возлюбленная, за которою он ухаживал долгое время без успеха, жила на берегу какого‐то пруда и все вечера проводила на балконе перед этим прудом, занимаясь вязанием чулок и наслаждаясь вместе с тем природой. Мой немец, видя безуспешность своих преследований, выдумал наконец верное средство пленить сердце неумолимой Гретхен. Ну, что вы думаете? Какое средство? Да вам и в голову не придет, что! Вообразите себе, он каждый вечер, раздевшись, бросался в пруд и плавал перед глазами своей возлюбленной, обнявши двух лебедей, нарочно им для сего приготовленных! Уж право не знаю, зачем были эти лебеди, только несколько дней сряду каждый вечер он все плавал и красовался с ними перед заветным балконом. Воображал ли он в этом что‐то античное, мифологическое или рассчитывал на что‐нибудь другое, только дело кончилось в его пользу: немка действительно пленилась этим ловеласом и вышла скоро за него замуж.
