Сама фамилия Хлестаков гениально придумана, потому что у русского читателя она создает ощущение легкости, бездумности, болтовни, свиста тонкой тросточки, шлепанья игральных карт, бахвальства шалопая и удальства покорителя сердец (за вычетом способности довершить и это, и любое другое предприятие). Хлестаков порхает по пьесе, словно ему нет дела до того, какой он поднял переполох, поскольку ему не терпится воспользоваться всеми теми благами, что подкидывает ему счастливый случай. Он добрая душа, он по‐своему мечтатель, и в нем есть некое обманчивое обаяние, изящество повесы, доставляющее дамам, привыкшим к грубым манерам дородных городских тузов, утонченное удовольствие. Он беспредельно и упоительно вульгарен, и дамы вульгарны, и тузы тоже вульгарны – вся пьеса, в сущности (как отчасти и «Госпожа Бовари»), состоит из особой смеси различных сторон вульгарности, и выдающееся художественное достоинство целого зависит (как и во всяком шедевре) не от того,
Обвинения, выдвинутые негодующими противниками «Ревизора», которые усмотрели в пьесе коварные нападки на российскую государственность, произвели на Гоголя гнетущее впечатление. Можно предположить, что они‐то и возбудили у писателя манию преследования, которая так или иначе донимала его до самой смерти. Положение создалось довольно странное – к Гоголю пришла слава в самой что ни на есть громогласной форме: двор рукоплескал пьесе чуть ли не со злорадством; спесивые чиновники высокого ранга теряли спесь, смущенно ерзая в креслах партера; малопочтенные критики изливали застарелый яд, а критики, чье мнение чего‐то стоило, превозносили Гоголя до небес за то, что они сочли великой сатирой; популярный драматург Кукольник пожал плечами и сказал, что пьеска – всего-навсего глупый фарс; молодежь с восторгом повторяла смешные реплики и отыскивала хлестаковых и сквозник-дмухановских среди своих знакомых. Другой бы писатель упивался этой атмосферой хвалы и скандала. Пушкин просто оскалил бы свои ослепительные негритянские зубы в добродушной усмешке и воротился к неоконченной рукописи очередного шедевра. Гоголь же поступил так, как и после провала «Кюхельгартена», – сбежал, вернее, уполз за границу.
Но если б только это! Он позволил себе худшее, что может сделать писатель в подобных обстоятельствах: попытался объяснить в печати те места своей пьесы, которые критики либо не заметили, либо использовали против него. Гоголь, будучи Гоголем и живя в зазеркалье, обладал способностью тщательно планировать свои произведения после того, как он их написал и опубликовал. Этот метод он применил и к «Ревизору». Он присовокупил к нему что‐то вроде эпилога, где объяснял, что настоящий ревизор, который маячит в конце последнего действия, – это человеческая совесть. А остальные персонажи – это страсти, живущие в нашей душе. Другими словами, предлагалось поверить, что эти страсти символизируются уродливыми и продажными провинциальными чиновниками, а высшая совесть – государством. Объяснение производит такое же удручающее впечатление, как и более поздние рассуждения Гоголя на сходные темы, если только не предположить, что он просто хотел натянуть нос читателю или себе самому. Если же мы примем его всерьез, то нам придется признать, что перед нами невероятный случай: полнейшее непонимание писателем своего собственного произведения, искажение его сути. Как мы увидим, то же самое произошло и с «Мертвыми душами».
