В его подходе к автору «Мертвых душ», «Ревизора» и «Шинели» (эти три произведения и составляют основной предмет критического разбора книги) нет ничего нового. Русский читатель, знающий анализ Мережковского, Брюсова, Андрея Белого и современных советских критиков, не найдет у Набокова никаких откровений. Но ряд общеизвестных положений выражен здесь с неожиданной яркостью и страстью. Главная мысль Набокова в том, что Гоголь не реалист, не юморист («если кто‐нибудь утверждает, что Гоголь юморист, я знаю, что он не много понимает в литературе»), а мечтатель, обладавший магической способностью творить жизнь из ничего. Все его герои рождаются в иррациональном процессе фантазии и словесной игры, звуковые сравнения влекут за собою образ, Тяпкины-Ляпкины, Добчинские и Бобчинские, Неуважай-Корыто или Степан Пробка вышли из темных недр языковых ассоциаций. А поэтому нелепы все заявления о гоголевском реализме и разговоры о «натуральной школе», основателем которой якобы явился Гоголь. По этой же причине Набоков весьма холодно относится к «Вечерам на хуторе близ Диканьки» и «Миргороду». Его оставляют равнодушными и «Тарас Бульба», и «Старосветские помещики», и «Вий», и он находит лишь несколько истинно гоголевских страниц в «Иване Федоровиче Шпоньке и его тетушке». Попутно достается всем русским критикам, от Добролюбова до Михайловского включительно, и надо полагать, что Овсянико-Куликовский и Иванов-Разумник не попали в набоковский проскрипционный список только потому, что имена их могут привести в ужас американского читателя[48]. Разделавшись в нескольких замечаниях с «народничеством, марксизмом и интернационализмом», которые Набоков ненавидит жестокой ненавистью, и, высказав ряд нелестных соображений о пагубном влиянии школьных учителей, автор книги о Гоголе охотно повторяет уайльдовский парадокс, что жизнь подражает искусству, и даже приводит анекдот о действительном происшествии, скопировавшем гоголевскую выдумку о ревизоре.
Спорить о гоголевской фантастике, иррационализме, о гротескном изображении человеческих масок, о «сне», в атмосфере которого проходят многие произведения Гоголя, конечно, не приходится. Набокову следовало бы знать, что ряд исследований на эту тему был написан теми самыми советскими литераторами, которых он огулом отрицает. С решительностью почти ноздревского стиля Набоков одним движением пера зачеркивает всю современную русскую литературу: «удивительно, – пишет он, – что в годы, когда словесность была мертва в России, т. е. в последнюю четверть столетия, русский режиссер Мейерхольд дал театральную постановку “Ревизора”, приближающуюся к подлинному Гоголю». Неужели Набоков ничего не слыхал о «Серапионовых братьях», начавших свой путь в революционном Петрограде под знаком гоголевской фантастики? Но я не хочу останавливаться на «советоедстве» Набокова, которым он щеголяет с высокомерием дурного тона. Я хочу отметить другую ошибку, гораздо более существенную для всей позиции Набокова. Подобно тому, как критики так называемой социологической школы видели в гоголевских произведениях лишь изображение действительности, Набоков, впадая в прямо противоположную крайность, подходит к ним как к абсолютной выдумке. Поэтому его и не интересуют ранние произведения Гоголя, хотя в них раскрывается самое подлинное существо гоголевской поэзии. Абсолютной, божественной свободы фантазии нет ни у Гоголя, ни у других русских писателей. Нельзя искусственно отделить жизненный материал, которым пользуется художник, от того преувеличения, искажения, изменения действительности, которое происходит в творческом прогрессе. Гоголевский «сюрреализм» не есть создание из ничего. Наоборот, одним из его характерных свойств является «фантастика быта», смешение реального с вымыслом, гротескное его преображение. Даже во сне мы оперируем элементарным жизненным опытом, и отрицать его значение у Гоголя – значит сознательно приуменьшать сложность гоголевского творчества и забывать о двойственности писателя, определившей и его стиль, и всю его судьбу. В Гоголе был и тот юмор, от которого Набоков отмахивается с пренебрежением, и тяга к романтическим ходулям, и острое любопытство к жизненной детали, и другие элементы, которые Набоков не захотел увидать даже в «Мертвых душах». Впрочем, я отлично чувствую, что все эти замечания, как и многие другие, которые я мог бы сделать, в известной мере обращены «не по адресу». Ведь Набоков не пишет аналитического исследования: он попросту рассказывает о Сирине в зеркале Гоголя.
Николай Васильевич Гоголь родился в 1809 году в Полтавской губернии, в местечке Сорочинцах, в мелкопоместной дворянской семье. В 1828 году Гоголь окончил Нежинскую гимназию и переехал в Петербург.
