Однако не стоит всю вину перекладывать на англичан: по мнению С. П. Мельгунова, специально занимавшегося исследованием вопроса о судьбе последнего русского монарха после отречения, переговоры представителей Временного правительства об отъезде царскосельских узников не носили характера каких-то настойчивых обращений к кабинету Георга V. Для решительных действий Временному правительству нужна была «сочувственная общественная атмосфера», которой не было как среди министров, так и в советской среде. Изменить настроение могло опубликование («во всеобщее сведение») опровержения клеветы об «измене» и укрепившихся в сознании обывателя слухов о подготовке царской властью сепаратного мира с Германией. Но революционные газеты не опровергали, а скорее, подтверждали ходячие версии (хотя в июне 1917 года российский административный аппарат был восстановлен, Временное правительство стало «подлинной властью», а расследование Чрезвычайной следственной комиссией деятельности «темных сил» и действий распутинской «клики» сняло вину с царя). Николай II, его семья и слуги так вплоть до августа 1917 года никуда и не выехали.
Для бывшего самодержца пребывание в революционной России было равнозначно жизни человека, ожидающего казни, который лишь в силу стечения различных обстоятельств может надеяться на отсрочку исполнения смертного приговора. Все стало понятно уже к середине апреля, когда надежды на отъезд в Англию растаяли как дым. О новом повороте событий царю сообщил А. Ф. Керенский. Очевидно, это случилось 12 апреля, когда супругам разрешили, наконец, совместное проживание. Выслушав министра юстиции, тогда же царь выразил желание поехать вместо Англии в Крым. О необходимости для царских детей и для Александры Федоровны более здорового климата, чем петроградский, заявил Керенскому и доктор Е. С. Боткин. А спустя три месяца, 11 июля, Керенский, ставший к тому времени председателем Совета министров и сосредоточивший в своих руках огромную власть, сообщил Николаю II о вероятном отъезде его семьи на юг, ввиду близости Царского Села к неспокойной столице. Уезжая, премьер советовал царю готовиться к дороге втайне, не привлекая внимания караульных солдат.
Казалось, что мечта о Ливадии вскоре станет явью. Мечта эта согревала узников Александровского дворца вплоть до конца месяца. Николай II относился к вынужденному заточению с удивительной стойкостью. Отметив в дневнике три месяца своего пребывания под арестом, он заметил только одно: «Тяжело быть без известий от дорогой Мамá,
Спокойное течение жизни иногда прерывалось неожиданными неприятностями и осложнениями. Так, 1 мая (18 апреля по юлианскому календарю) в Царском Селе отметили шествиями по улицам с музыкой и красными флагами. На могилу «жертв революции», сооруженной в парке Александровского дворца еще 30 марта, были возложены цветы. Все это делалось революционными властями сознательно — для унижения узников, вынужденных наблюдать глумление над всем, что им было дорого. Превращение части парка в кладбище-символ, находившееся невдалеке от дворца, показательно само по себе. В начале июня правительственный комиссар Ф. А. Головин, которого царь давно знал (как председателя Второй государственной думы), предложил графу П. К. Бенкендорфу, разделявшему с семьей Николая II заточение, содержать стол в Александровском дворце на личные средства отрекшегося монарха (средства эти Временное правительство не конфисковало). В результате пришлось сократить меню, так как капиталы Николая II и его супруги были невелики, составляя всего 2,5 миллиона рублей, из которых выплачивалось множество пособий.
