27 июля 1905 г. (нов. ст.) из Пиллау кайзер пишет кузену Ники: «24 июля [по нов. ст.
Если бы договор в Бьёрке вступил бы в силу, то история человечества пошла бы совсем по иному сценарию. Вполне может быть, что не было бы ни Первой мировой войны, ни Гражданской войны в России. Так или иначе, но Николай II в Бьёрке принял самое мудрое решение за все свое царствование.
Увы, министры, и в первую очередь — премьер Витте и министр иностранных дел Ламздорф пришли в ужас и буквально заставили царя отказаться от союза с Германией.
В заключение рассказа о Русско-японской войне стоит упомянуть о реакции на нее русского общества.
Война 1904–1905 гг. стала первой войной за тысячелетнюю историю России, когда значительная часть общества сочувствовала противнику.
Перед войной министр внутренних дел В. К. Плеве говорил: «Нам нужна маленькая победоносная война». И действительно, после нападения японцев повсеместно возникали, как и в предыдущих войнах, патриотические манифестации. 27 января 1904 г. царь записал в дневнике: «В 4 часа был выход в Собор через переполненные залы к молебну. На возвратном пути были оглушительные крики «ура!» Вообще отовсюду трогательные проявления единодушного подъема духа и негодования против дерзости японцев». Но на сей раз до «единодушного подъема духа» было далеко.
Узнав о войне, профессор Петербургских высших женских курсов предложил устроить молебны о даровании победы. Курсистки же немедленно созвали сходку, на которой единогласно отказались от участия в молебне. Мало того, несколько курсисток послали поздравительную телеграмму… Микадо.
В Баку армянскими революционерами была брошена бомба в армянское духовенство, служившее молебен о победе русского оружия. Результат: двое убитых и несколько раненых.
Поздравительный адрес японскому императору направила и группа петербургских студентов-путейцев. В конце концов, Министерство внутренних дел России категорически запретило служащим телеграфа принимать приветственные телеграммы в адрес японского правительства, а имена «подписантов» велело сообщать в местные жандармские управления.
В своих донесениях в Департамент полиции руководители жандармских управлений Бессарабской, Витебской и Могилевской губерний фиксировали «радостное возбуждение» населения в связи с известиями о военных неудачах. В одной из витебских гимназий, когда учитель рассказал о нападении японцев, гимназисты встали с мест и закричали: «Да здравствует Япония!»
В чем же дело? Почему наша левая молодежь так симпатизировала Японии? Увы, и курсистки, и путейцы знали о Японии не больше, чем о папуасах Новой Гвинеи или готтентотах Африки, о витебских же гимназистах и горячих кавказцах я вообще не говорю.
Всех их «допек» самодержавный строй, доведенный неспособным Николаем до абсурда. Тем не менее японская разведка попыталась использовать революционные движения в своих интересах.
С началом войны японские дипломаты покинули Петербург, но отправились не на далекую родину, а в Стокгольм. Среди них был и японский военный агент (так тогда называли военных атташе) Мотодзиро Акаси. Он-то и стал в годы войны главным резидентом японской разведки.
Уже через несколько дней после переезда в Стокгольм Акаси наладил связь с известным финским националистом Циллиакусом, и это знакомство действительно оказалось для японца очень полезным. Финские националисты имели обширные, давние и прочные связи в русских и польских революционных и либеральных кругах и сразу ввели Акаси в гущу событий. Благодаря финнам японский резидент впервые осознал, что ему предстоит иметь дело не с каким-то бесформенным движением русских «нигилистов», как он считал до сих пор, а с целым букетом сформировавшихся партий и групп, находившихся к тому же в весьма непростых взаимоотношениях.
В Японию приезжали видные польские националисты (они же социалисты) Роман Дмовский и Юзеф Пилсудский.
