Она пропала. И это было на самом деле, пускай тело на месте, она может до него дотронуться, она чувствует пространство, холод, жажду и голод, но не чувствует себя. После трагедии в мастерской Альфира перестала видеть и чувствовать себя, кто-то более сильный и сострадательный поставил ее на паузу, как и Айну. Девочка все время была рядом, к счастью, их не разделили. Но Айна была такая же целая снаружи и пустая внутри.
Они жили проще роботов, как самые простейшие организмы, исполняя положенные физиологические функции, экономя энергию. Иногда во сне Альфира вспоминала себя на короткое мгновение, резко просыпалась и вскрикивала. Айна вскрикивала по инерции, не в силах вырваться из тяжелого сна. В это мгновение Альфира ясно понимала, где находится, но крик ужаса тут же затихал, не успев родиться. Тьма вновь заполняла ее, выдавливая последние искры живых чувств, а оберег замораживал сердце и голову до следующего прозрения. Так было проще существовать в этом аду, так было проще выжить.
И они выжили. Даже дорога в железном ящике в жуткий мороз не сломила их. Казалось, что они ее и не заметили, лишь по прибытии ощутив замерзшие пальцы ног и, спина не разгибалась, но кто-то более сильный смог вытащить их и разжать, уложив на жесткую кровать. Здесь было тепло, и вместе с телом оттаивало и сердце. Альфира ненадолго видела Максима. Да, она его видела, хоть и не узнала. Понимание пришло позже, когда Айна сказала об этом. Девочка видела в темноте, но вот что она видела, рассказать не могла. Она рассказывала, что к ним спускалось что-то огромное и страшное, но в то же время смешное и наивное, по-своему доброе. Айна смеялась, а потом застывала на несколько минут, после чего начинала тихо плакать, звала деда. Альфира прижимала ее к себе и молчала, не зная как сказать, что деда больше нет в живых. Но Айна это знала и постоянно забывала, злясь на себя.
Максим жутко исхудал и двигался с трудом. По регламенту мужчинам полагалась меньшая пайка, система считала их опасными, склонными к побегу и диверсиям, но как это было возможно в каменном мешке, из которого был только один выход, недоступный даже подготовленному диверсанту. Они ждали этапа в пересылке, которая казалась раем, по сравнению с тюрьмой. Кормили лучше, немного, особенно Максима, чтобы не было проблем с ЖКТ. Опыт имелся обширный, когда голодающие набрасывались на еду и умирали в жутких мучениях от заворота кишок. Можно было выйти на прогулку в любое время, кроме отбоя на ночь. Женская и детская часть находилась рядом за высоким забором, треснувшим и покосившимся от времени. При желании можно было увидеть в щель, что происходит на другой половине пересылочного лагеря, но смотреть было особо не на что. Альфира с Айной целыми днями бродили вдоль забора, но Максим так и не появился. Он спал все дни и недели, может и месяцы, счет времени был утерян безвозвратно. В отличие от девчонок, Максим все помнил, хотел выйти, но после еды отрубался, организм требовал сна, отправляя по звонку в туалет и снова спать.
В лагере ждали пересылки сотни людей, которые смотрели на новеньких в основном настороженно, порой враждебно. Надзиратели передали, откуда прибыли новенькие, и в душе каждого лагерника, в первую очередь гражданина, вспыхивала заложенная подпрограмма осуждения и ненависти к врагам государства, а из той тюрьмы могли прибыть только самые страшные преступники. Но были и те, кто жалел и тайком помогал. Как ни странно, но это были надзиратели, первое время приносившие положенную пайку девчонкам и Максиму, которого навещал каждый день врач, делая нехитрые измерения и уточняя размер пайки. Надзиратели, все бывшие лагерники, так и не дождавшиеся пересылки и отмотавшие срок здесь в томительном ожидании, в конце концов поселили Альфиру и Айну в отдельную комнату, служившую складом, в котором ничего не было. В комнате было и чище, и теплее, не было гневных глаз и мерзкого перешептывания.