Сыночек вместе с ней на крыльце тихонько с берестяными туесочками игрался, открывал их, да закрывал, да пальчиком по узорам водил, а потом тоже на луну засмотрелся. Чтоб смотреть удобней было, положил головку на кулачок и сам прилег. Не заснул, однако, – глазки ясные, глядят на чудо небесное, и чудо тоже с ребенка очей своих не сводит.
Запела Енафа песенку, тихую-тихую, без слов, а Лесовуха, за дверьми лежа, услыхала ее. Принесла Енафа сыночка в зыбку укладывать, Лесовуха и говорит ей:
– Хорошие у тебя песни, милая.
Енафа вздрогнула немножко. Хоть чудеса в здешней избе не в новину, а все ж привыкнуть к чуду сердце не умеет. Вздрагивает.
Лесовуха помолчала и опять говорит:
– Сказывали наши люди… Парень один… Тойдемар, лебедь взял за себя. Так уж у них получилось… Это не сказка, милая. Не всякая птица – птица, не всякий зверь – зверь и не всякое дерево – дерево. Ну да не о том речь. У парня мачеха была, помыкала красавицей. Та и не стерпела. Попросила братьев-лебедей дать ей перьев на крылья. Тойдемар увидел, что жена его снова птицей обернулась, закричал, забился. Тогда ему тоже кинули по перышку на новое платье. Вот и я…
Лесовуха замолчала. Свет луны падал на ее лицо, и лицо это показалось Енафе серебряным, юным.
– Что? – спросила Енафа.
– Оденусь листьями, как перьями, и стану землей. К своим вернусь.
Енафа пошла к печи, достала корчагу с настоем, отлила в кружку, принесла больной.
– Выпей.
Лесовуха выпила.
– Не оставляй нас! – попросила Енафа. – Покрепись.
Лесовуха не ответила, но рукою прикоснулась к руке Енафы.
– Ель большую знаешь, за сараями-то? Да как ее не знать, самая приметная на поляне. Там, где у нее ветки – одна-то сторона совсем голая, – на сажень всего в землю копни и найдешь ларец с серебром. То – моя казна. Отец мой – человек не простого рода. Среди наших он был князь. Все себе возьми, хоть завтра.
– Зачем человеку серебро в лесу? – сказала Енафа.
– А тебе и незачем весь век в лесу коротать. Вернется Савва – в город уходите.
На следующий день пришел Малах.
Ребенок как увидел деда, так и потянулся к нему. Малах шепчет Енафе:
– Пусти его на пол!
Та пустила, а малыш – топ, топ да как побежит и к деду на руки рухнул.
– Пошел! – возрадовался Малах. – Ради деда своего пошел. Ай, молодец! Ай, радость!.. А ты его, дуреха стоеросовая, без имени держишь. Ну, виданное ли дело – человеку девять месяцев, а он имени своего не знает. Пошли окрестим!
– Нет, – сказала Енафа. – Не пойду в церковь. Хватит с меня!
– Дура! Дурища! – шумел отец, но не очень сердито, впрочем.
Сели за стол. Был у Енафы рыбный пирог да еще карасики, жаренные в сметане. Малах кувшин меда с собой принес. Первую кружку выпил – подобрел, после второй – всех простил.
– Хорошую весть я тебе принес, Енафа.
Та и замерла в ожидании.
– Балда-то наш, Емеля, в извозе был, в Москве. Видел, как царь на войну шел. И, веришь ли, Савву видел.
Енафа так и поднялась.
– На коне? – невесть почему с языка у нее сорвалось.
– На коне! – закивал головой Малах. – В доспехе! Гроза грозой!
Енафу била дрожь.
– Ты чего? – удивился Малах. – Жив, и слава богу.
– Слава богу, – прошептала Енафа.
– Помолись!
Енафа перекрестилась.
– Царь с королем затеялись. Ну да Бог православных христиан не выдаст. – И покосился на Лесовуху.
Ради гостя Лесовуха поднялась, но с постели не уходила. Болезнью лицо колдуньи истончилось, и мудрость, ранее утопавшая в морщинах, скрытая насмешкой, теперь ничем не заслонялась. У Малаха даже под ложечкой засосало. На дочь покосился с обидою. Ведь бок о бок живет! Могла бы, кажется, и поинтересоваться, что там дальше, чего ждать-то?
Подмывало самому спросить, но не знал, какой завести разговор, чтоб на главное вывести. А потому поднес Лесовухе меда и сам тоже выпил.
– Я к тебе денька на три, – сказал дочери, – сенца для коровы накошу.
– Батюшка, твоей заботой живы! – всполошилась Енафа.
– Ладно, ладно! – сказал он. – Не больно раззаботился. Но теперь ради внука и впрямь расшибусь в лепешку. Хоть он и нехристь.
И снова покосился на колдунью:
– Не погадаешь ли?
Енафа даже глаза опустила.
– Слаба я очень, – ответила Лесовуха. – Про великое сказать сил не наберусь. А про тебя – знаю. Урожай тебя ждет… превеликий…
Лицом сразу замкнулась – истукан, да и только.
…Гаданье Малаху пришлось по сердцу. Намахал сена столько, что и на двух коров хватило бы. Да ведь их и было уже две: телочка подрастала резвая.
– Корову-то к быку бы надо! – сказал Енафе.
Та только плечами пожала.
– С яловой коровой пропадешь.
– Пропадешь, – снова согласилась Енафа.
– В Рыженькой с твоей коровой нельзя показаться, – сказал Малах, собираясь в обратную дорогу. На внука поглядел, тот сразу потянул руки к деду.
Малах улыбнулся, потом фыркнул, как кот, пошел обратал корове рога и увел. Явился на другой только день, почти уж при звездах, но довольный.
Когда Малах ушел, Лесовуха сказала Енафе:
– Сядь ко мне на постель. Слушай. Есть еще один клад в нашем лесу. В корнях дуба спрятан большой железный сундук. Дуб этот в двенадцати верстах отсюда. В Кокше. Слыхала о таком месте?
– Слыхала, но зачем говоришь мне про это?
