Первое дело о дворянине и дворне. Человек небогатый, почти бедный, дворянин получил в наследство огромный московский двор и дворню. Земли и деньги достались другому наследнику. Дворянин углядел в дворне пустых нахлебников, да и средств у него не было, чтобы кормить такую ораву. Среди дворни числились знаменщики, чеканщик и всякого рода строители, но дворянин работы им дать не умел и придумал для этих достойных людей дело самое подлое: велел им кормиться подаянием, а половину собранного – отдавать ему, их господину. Произошел бунт. Впрочем, без особой драмы – крови не пролилось. Дворянин отстегал плеткой беременную бабу, та скинула. Норовистая дворня в свою очередь выпорола дворянина и затолкала в холодный чулан его жену и детей.
Князь Пронский по своей простоте считал, что коли дело огласки не получило, так и слава богу. Большое наказание – многие сплетни. Наказанием дерзких не напугаешь, а только иных, таких же, на ум наведешь. Хотелось князю миром дело кончить: дворня повинится господину, а тот великодушно ее простит. Кто же помянет старое – тому глаз вон.
– Холопов, бичевавших дворянина, простить никак нельзя, – не согласился князь Хилков. – Холопов следует – для устрашения татей – бить на Лобном месте, клеймить и – в Сибирь.
– Всю дворню – в Сибирь! Ныне время неспокойное – война, – сказала свое решение Дума.
– В Сибирь так в Сибирь, – вяло согласился Пронский, – а может, дело до возвращения государя отложить?
– Можно и отложить! – тотчас пошел ему навстречу князь Хилков.
В это время двери Грановитой палаты торжественно раскрылись и в дверях появился Никон.
Стоял, опершись на сверкающий каменьями посох. Выждал, когда все взоры обратятся к нему, когда все встанут, приветствуя его святейшество. Тогда только и вступил в пределы палаты.
Шел медленно, сосредоточенный на чем-то важном, вышнем, и в то же время ласково, хотя и рассеянно, улыбался присутствующим. Сел на свое место. Сказал, обращаясь к Пронскому и Хилкову:
– Принимал посланника антиохийского патриарха Сербского и Болгарского Гавриила. Поднес мне сей патриарх и посланник книгу Василия Великого, тетради Кирилла Философа и жития святых царей сербских и патриархов.
Гавриил в действительности имел сан архиепископа, в патриархи его произвели оплошно в Посольском приказе, но Никону приятнее было принимать патриарха.
Князь Пронский не без ехидства оглядывал лица думных. Куда только смелость подевалась? Сидели развалясь, а тут подобрались, глазки вытаращили, морды даже у дураков набитых поумнели.
Велик страх за собственную шкуру. Вот уж кто учитель из учителей.
Никон тоже все это увидел и, разыгрывая смирение, шепнул Пронскому:
– Прости, князь, что вторгся… Решайте дела, решайте! Дела не ждут.
Князь быстро пересказал патриарху историю дворянина и дворни, а Думе предложил челобитье о пожаре.
В слободе за Земляным городом загорелся дом дворянина Кумахина. Сам Кумахин с половиною дворни в походе. Соседом же у него некий дворянин Мусяхин, человек преклонных лет. Мусяхина по болезни от службы царю отставили, и людей у него во дворе многое число. Когда дом Кумахина запылал, Мусяхин приказал ворота своего двора запереть и никого из дворни на пожар не пустил. Дом Кумахина сгорел, а с ним еще половина слободы. Рассказывают, что Мусяхин всякой беде соседа премного рад, а когда у того удача, идет в церковь и ставит свечу огнем вниз. Недружба Кумахина и Мусяхина приключилась пять лет тому назад. У Кумахина дочка пошла замуж за простого жильца, а тот воеводою стал. Дочка же Мусяхина выходила за воеводу, однако за глупое стяжательство, небрежение к имени государя, а проще сказать, за несусветную жадность и отсутствие ума зять Мусяхина лишился имени и отправлен в неведомый Енисейск.
На дознании Мусяхин сказывал: дворню на пожар к соседу он не пустил потому, что свой двор от огня берег. Его люди крышу и стены беспрерывно поливали водой и огню не дались. Все это правда, но свидетели говорят, что ветер в другую сторону дул.
Поразмыслив, Дума решила: коли огонь силен, надо спасать, что можно спасти, ветер – натура переменчивая. С Мусяхина за то, что свое спасал, спроса нет, а коли он даст погорельцам по милости своей десять рублей, то ему на том свете зачтется.
И тут Никон встал. Он и спохватился, что встал, – сидя надо было говорить! – но уж коли гнев на ноги поставил, то и слово свое уздою мудрости не удерживал:
– Слушаю вас – и плачу! Плачу! – Никон отер заблестевшие глаза. – Да как же невиновен? Зачем на слепоту сами свои же сердца обрекаете? Вы от правды отвернулись, глаза на правду зажмурили, но Бог-то все знает! Вы не глупого дворянина помиловали, простив ему злонамерие к ближнему, но самому дьяволу соорудили в душе своей кумирню. За нечувствие к чужому горю, за потачку царю тьмы и погибели сего дворянина… – повернулся к Пронскому.
– Мусяхин, – подсказал князь Хилков.
– …Мусяхина мы, патриарх и великий государь, приговариваем к смирению на Соловках. Земли его отписать половину на имя государя, половину отдать на церковь.
