– А
– Вы сказали «дядя»! – Температура в трубке упала еще на десяток градусов. Возник уже филиал Антарктиды: льды, торосы, и сосульки, которые еще недавно были полярниками.
– Ну правильно. Дядя, – легко согласился я. – А в чем дело? По-вашему, я должен был назвать мужчину тетей?
Когда начальство жаждет крови, самое важное – не пропустить в свой голос ни малейших покаянных интонаций. Виноватых бьют. И наоборот, чем круче ты замешиваешь бодрость с оптимизмом, тем неуютней становится боссам. Им вдруг начинает казаться, что мы, внизу, уже уловили нечто, еще не дошедшее до них наверху.
– Что значит «мужчину»? С утра это была Таисия Глебовна Тавро! Они и должна сидеть на вашем балконе!
– Была, – не стал спорить я. – Должна. Но у всех, Иннокентий Оттович, бывают обстоятельства. Видимо, она приболела. И прямо перед эфиром прислала замену. Я был уверен, что вы-то в курсе.
– С чего вы взяли, что я в курсе? – Антарктида Ленца еще не начала оттаивать. Но из-за ледяных торосов уже пробились первые озадаченные пингвины. – Я понятия не имею,
– Не беспокойтесь, – объявил я самым увесистым тоном, какой сумел изобрести. – Таисия Глебовна кого попало вместо себя не пошлет. Вы ведь понимаете,
Мой фокус должен был сработать – и он сработал! Начальство попалось в свою же ловушку: человек-агрегат даже мысленно числил Глебовну в одной связке с ее грозным братцем Глебовичем. Воображение Ленца само усадило на наш балкончик заместителя Генпрокурора. Мне и подсказывать не пришлось.
– Но все же вы обязаны были поставить меня в известность… – Морозильная установка фирмы «Ленц» сбавила, наконец, обороты. В Антарктиде выглянуло солнышко, зацвели первые подснежники. – Вы могли хотя бы позвонить мне, предупредить… Я из-за вас в дурацком положении… Ну в общем, вы там с ним поделикатнее, побережнее, это вам не какой-нибудь патлатый растаман. Человек уважаемый, при должности, притом немаленькой…
– Само собой. Лично буду следить, – искренне пообещал я.
Знал бы Ленц сейчас о
– Ладно, тогда у меня все. Работайте.
На прощание мой начальник любит ввернуть ценное руководящее указание. Ну да, без его пожелания работать Лев Абрамович Школьник на все забьет и превратит шоу в один нескончаемый перекур… Между прочим, напомнил себе я, перекурить успеем даже сейчас: первая рекламная пауза у нас – самая длинная.
Я вышел-таки на пустую лестничную площадку, достал пачку «Явы», начал шарить по карманам в поисках зажигалки и… Ох! Мое правое плечо придавила сзади тяжелая лапища.
Что-то случилось. Впервые за несколько лет ехидная улыбка мсье Фуше на портрете вызвала у меня раздражение. Словно она адресовалась не потомкам вообще, а конкретно мне, Гэ Эс Желткову, доктору политических наук, стратегу и будущему регенту при картонном императоре Всея Руси Павлике Втором. В отместку я щелкнул по носу знаменитого француза сильнее, чем всегда. Но раздражение не исчезало. Мало того: вскоре к нему добавилась темная сосущая тревога. С каждой минутой эта опасная амальгама накапливалась в душе, как стронций в костях, отравляя каждую клеточку моего организма. Было скверно и тошно. И непонятно.
У меня, разумеется, много разных фобий, однако приступами беспричинной паники я не страдаю. Значит, причина есть. Выходит, мое чуткое подсознание ее нащупало, а сознание еще недотумкало. Где-то оплошность. Где-то сбой. В Книгу Жизни вкралась опечатка.
Неторопливо открывая сейф, я все раздумывал об этой оплошности. Старался понять, в каком месте искать опечатку. Вроде все мною исправлено, утрясено, приведено к статус-кво. Нет оснований для беспокойства. Нет повода для пессимизма. Ситуацию разрулили. Детей перевезли. Лабух размещает их в убежище-два. Фокин в «Останкино». Все под контролем. Мяч круглый. Поле ровное. Волга впадает. Лошади кушают… Но ведь что-то же меня гложет!
Я достал из сейфа один из лучших стволов своей коллекции, личный «питон» Хантера Томпсона. Повертел в руках, проверил мушку, пусковую скобу, прицелился в лоб Наполеону.
– Бац! – сказал я. – Вот тебе, Напка, и небо над Аустерлицем.
