А еще в Москве-Садовой, злобно додумал я прежнюю мысль, особым императорским рескриптом будет категорически запрещено садиться за руль старухам. И для нарушительниц – самое суровое наказание: конфискация телевизора, кресла-качалки и вязальных спиц.
– Какого черта! – Я вырвался и сердито повернулся к шутнику.
Стоило мне его разглядеть, как все мои болячки – копчик, ребро, нога, ухо – предательски напомнили о себе. Клянусь, раньше я никогда его не видел. Однако сразу почувствовал в нем угрозу.
Чем-то неуловимым, никак не поддающимся словам, тип смахивал на двух вчерашних гегемонов. Но только в другом формате, более серьезном. Впрочем, нет, наоборот: те двое были лишь слабыми набросками, эскизами к этому. Те выглядели молодыми дворнягами, злобными и драчливыми. Этот – элитным волкодавом. Та парочка могла покалечить. Этот – убить.
– Школьник Лев Абрамович? – осведомился он.
– В чем дело? – Я прижался к стене и стал медленно-медленно, миллиметр в час, двигаться к ближайшей двери. – Что вам нужно?
Глупо было надеяться, что кто-нибудь придет мне на помощь. При наличии лифта у нас по лестницам ходят довольно редко. По этой – тем более. А на этаже, за дверью, сейчас еще шумней, чем во время школьной переменки. Наших деток мне не переорать.
– Школьник, – сам себе объявил волкодав и ухмыльнулся. Не злобно, не угрожающе, а так, почти равнодушно. – На ловца и зверь бежит. Если будешь трепыхаться, умрешь медленно и плохо. Если оценишь сервис, то быстро и хорошо. Ничего личного, это такая работа. Ты недавно обидел кое-кого.
– Кого? Тетю или дядю? – на автомате спросил я. Я вдруг решил, что киллера могла бы нанять Таисия Тавро. Кроме нее, я вроде никого больше не трогал. Да и Таисию обругивал только мысленно.
– Ты смелый, Школьник, – заметил волкодав. Одну лапу он упер в стену, отрезав мне путь к отступлению, другую положил мне на горло. – Ему жить осталось всего ничего, а он все юморит. Ценю смелых… Дядю, Школьник, дядю. Небольшого, но жутко умного…
Волкодавья лапа начала сминать мое горло, и я, при всем желании, не мог трепыхнуться. Мысли в голове потекли с черепашьей скоростью. Страха уже не было, осталось одно вялое отстраненное любопытство. Неужели – меня – вот так – запросто – возьмут – и – тихо – задушат? Неужели – меня – сейчас… Странно – почему – меня – душит – волкодав? За что – волкодав? Я не волк по крови… Я не… Лапища давила все сильнее, и в какой-то момент сделалось уже не больно, а хорошо, приятно, мирно…
И я почти разозлился на суматошного человека, который – с воплем: «Мужики! Вы чего? Сдурели?» – возник на лестнице и испортил все умиротворение, бесцеремонно кинувшись нас разнимать.
Человек был Бубой Кудасовым. Его усилия оторвать волкодава от меня выглядели, конечно, смехотворными. И все-таки чужие пальцы на моем горле недовольно ослабли. Не до такой степени, чтобы я сумел вырваться из-под тяжкой лапы. Но уже настолько, чтобы в мозгах у меня чуть-чуть прояснилось. И я вновь сообразил: мне не нравится умирать. Занятие так себе, на любителя. Не хочу.
– Ты кто такой? – полуобернувшись к Бубе, спросил убийца.
Что мне в Кудасове нравится, так это его счастливое убеждение в своей звездности. Для Бубы все рейтинги врут, все телекритики – болваны, а все граждане, пуская слюни, по вторникам смотрят его шоу. И потому обязаны знать его в лицо.
– Не узнаете? – изумился Буба. Даже приостановил свою попытку нас разнять. – Вы что? Я же ведущий программы «Щедрость»!
– А-а-а, тогда ясно, – протянул волкодав и коротким ударом локтя поддых отшвырнул Кудасова на пол. – Значит, так. Еще гавкнешь, и тебя я тоже придушу. Лежать и молчать!
– Почему это я должен мол… ай! – удивленно начал лежащий Буба и за свои слова тут же поплатился.
Мой убийца достал его точным и мастерским ударом ноги в бок.
– Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак, – проникновенно сказал он мне. – У людей, Лев Абрамович, никакой четкости, никакого понимания момента. Собаке приказали лежать – она лежит, скомандовали: «Голос!» – она лает. А человек? Сколько ты его ни дрессируй, он не въедет, что надо слушаться…
– Не повезло тебе, Фокин, с людьми, – раздался знакомый глуховатый голос.
В то же мгновение я оказался вдруг свободен.
Пальцы с горла исчезли. А сам волкодав, получив сильнейший удар, изумленно крякнул, отлетел далеко на ступеньки лестницы и затих.
Все случилось так быстро, что смахивало на ловкий кинофокус: секунду назад нас тут было только трое, а теперь внезапно добавился еще один.
Четвертым был главный герой сегодняшний программы. Человек в маске. Ах я, балда! Из-за предэфирной суеты я впервые в истории «Угадайки» забыл предупредить гостя, что во время рекламных пауз ему нужно оставаться на балкончике. Господи, ну какой я молодец, что забыл! Да здравствует рассеянность!
А Волин уже повернулся к Бубе и сказал, протягивая ему руку:
– Не лежите, поднимайтесь. Вы кто такой?
