Обе собаки, явившиеся следом, подозрительно обнюхали воздух, клацнули зубами, но тоже ничего враждебного в атмосфере не нашли. Фокин мог заходить ко мне без опаски. Уж сегодня и завтра, подумал я, тут его здоровью ничто не угрожает – по причинам, знать которые Собаководу, впрочем, совсем не обязательно. Я слишком долго терпел, чтобы сорваться с нарезки в последние дни.
– Здравствуй, Паша, – произнес Фокин и уселся на стул между двумя бдящими псами.
– Виделись уже, – буркнул я, с показной неохотой откладывая книгу. – Причем дважды. Утром здесь, а потом еще в Кремле, где некто Фокин полчаса изображал моего охранника. Я чего, должен теперь по сто раз на день здороваться? Наказание мне такое?
Я догадывался: Собаководу по душе – если, конечно, у такой твари есть душа – мое мелкое брюзжание. Это знак того, что он, сильный и крутой, выигрывает, а пленный и глупый Павел Петрович Волин с ног до головы в минусах. Фактически сдался. Может только огрызаться, словно песик на железной цепи.
– Грубишь, – удовлетворенно сказал Фокин. – А я ведь тебя порадовать пришел. Про что сначала рассказать, про хорошее или про очень хорошее?
– Про плохое, пожалуйста, – хмуро ответил я, внутренне собравшись. Ничего отрадного от Собаковода ждать не приходилось.
– Начну с просто хорошего, – как будто не услышав моих слов, объявил Фокин. – Ты сегодня отлично держался на встрече с этим Васей из ООН, молодец. Вот так же и веди себя завтра в Большом театре. Если все пройдет без фокусов, то послезавтра поставят тебе телевизор, будешь смотреть и веселиться… Пока, правда, только «Дискавери», про зверушек, но там, глядишь, есть перспектива…
– Какая еще перспектива? – не пожелал я веселиться. – Мыльные оперы, что ли, вместо новостей?
– От этих новостей, Паша, одни расстройства, – ухмыльнулся в ответ Собаковод. – И ума, и желудка. Мы тебя ценим, а значит, оберегаем. Ты нам, Паша, слишком дорого достался…
Сам того не желая, Собаковод все-таки принес мне новость, притом отличнейшую: впервые за все время моего плена он употребил «мы» вместо «я»! Может, правда, он выдал множественное число ненамеренно, забывшись. Но вдруг мне сегодня откроют второго, Музыканта? В качестве милости за послушание и прилежание?
– Мы – это кто? – спросил я напрямик. – Я ведь чувствую, Фокин, вас тут главных двое. Не трехрублевое же дело, государственное.
Собаковод поморщился. Должно быть, «мы» вылетело у него из пасти все-таки случайно. Приятнее корчить из себя главного в одиночку, чем делить павлиньи перья с напарником. Но сводить все к банальной ошибке Фокин не стал. Почел ниже своего достоинства.
– Один, двое, трое… – проворчал он. – Что ты меня ловишь на слове? Все настроение испортил. Да хоть десятеро нас! Тебе-то, Паша, какая разница? Ты имеешь дело со мной – точка. Твоя обязанность – исполнять мои приказы и не нарываться. Я для тебя сейчас все: бог, отец родной и воинский начальник. Усвоил?
– Так точно, усвоил. – Я поднес ладонь к воображаемому козырьку. – А над моим начальником Фокиным есть, наверное, еще один начальник. Он и заказывает музычку, да?
Я выбрал для разговора слегка взвинченный тон автобусного пассажира в час пик. Злить Собаковода было опрометчиво, но играть в миролюбие – подозрительно. Эмоции должны быть на поверхности. Крепыши без нервов вызывают чересчур много вопросов. Штирлиц в 45-м, как известно, сгорел не оттого, что где-то оставил пальчики, а оттого, что на фоне всеобщего хаоса глупо бравировал выдержкой. Ему бы суетиться и норку себе прикапывать – глядишь, за арийца бы сошел. А он выпячивал нордическую волю, и все вокруг иззавидовались: наш-то штандартенфюрер, сволочь такая, уже на кого-то работает…
– Ты обнаглел, Паша, – почти с сожалением проговорил Фокин. Мои музыкальные намеки его не тронули. – Телевизор, значит, тебе отменяется. Вякни еще что-нибудь такое, я и завтрашний балет мигом отменю…
Взгляд его на миг стал испытующим: он хотел понять, испугала ли меня последняя фраза.
Это была проверочка, сообразил я, да еще не самая тонкая. Стоило мне хотя бы чуть занервничать и сделать шаг назад, как план мой летел в тартарары. Нельзя отступать. Нельзя даже на полсекунды дать Собаководу понять,
Похоже, Фокин не был уверен окончательно, что я ничего такого не затеял. Если я сейчас плохо сыграю, ни в Большой, ни в Малый меня не выпустят – ни завтра, ни вообще когда-нибудь. Да и Козицкого сразу возьмут под подозрение. Как-то раз Собаководу втемяшилось в голову, будто во время встречи с президентом Македонии я тайно перемигнулся с гостем. Через день мой тюремщик словно между прочим заметил, что македонский самолет со всей делегацией исчез с локаторов над Адриатикой. «Птичка, наверное, в мотор попала», – с мерзкой улыбкой добавил он…
– Иди в жопу со своим балетом! – как можно грубее ответил я и взял книжку, показывая, что разговор окончен. – Сам никуда не пойду. В гробу я видал Большой театр, тебя и твоих вонючих псов!
