Опустив стекло, я посмотрел по сторонам. Конечно же, Сердюк был не прав. Мой личный телохранитель, быстро сделавшийся патриотом Нью-Йорка, еще быстрее привык к вычищенному, выглаженному, чуть ли не вылизанному элитному дип-кварталу, где жила ооновская публика; в гордыне своей он позабыл, как выглядит обычный спальный район мегаполиса – хоть Киева, хоть Москвы.
Этот был далеко не из худших. Здесь, положим, отсутствовали всякие изыски, вроде квадратных газончиков, радующих глаз аккуратной фасонной стрижкой, или разноцветных семейств садовых гномов, которые бы заманивали местную малышню с ними поиграть. Зато не было и явных свалок мусора на тротуаре и зияющих провалов окон. Более того: вход в нужный нам подъезд был перекрыт металлической дверью, еще не успевшей заржаветь, исцарапаться и обезобразиться надписями от всей широты душевной. Маленькое окошечко, забранное решеткой, подразумевало наличие консьержки. Нет уж, никакой тут не Гарлем. Даже не Квинс.
– Жмите кнопку, Сердюк, – сказал я, когда мы с ним приблизились к двери. Дюссолье, Палинка и Шрайбер, страхуя тылы, следовали за нами в некотором отдалении. – И будьте повежливее, иначе нас могут сюда не пустить. Помните, мы с вами знаем только номер квартиры. Спросят: «К кому идете?», говорите туманно: «К знакомым». Поняли?
– А як же, – браво ответил мой бодигард. – Все будет в лучшем виде. Действуем тактично и дипломатично.
С этими словами он крепко придавил кнопку вызова консьержки, заорал «Эй!» и для верности еще забарабанил в дверь, сперва кулаком, потом коленом. Если это и была дипломатия, то, богом клянусь, не наша, не ооновская, а штатовская – выездная модель для стран третьего мира. Где он, интересно, такого нахватался?
Окошечко с лязгом приотворилось.
– Мы в двадцать первую, к знакомым! – Чтобы не канителиться, Сердюк выпалил здешней бабке все сразу и потянул за ручку двери. В полной уверенности, что теперь-то нам и откроют.
Не на таковских напал. Тут вам не рiдная Нью-Йоркщина.
– Документы есть? – потребовали из окошечка.
Сердюк похлопал по карманам и озадаченно взглянул на меня. Свой диппаспорт он, разумеется, оставил в чемодане, а бэдж-идентификатор с микрочипом, пригодный в Кремле, тут был бесполезен: ни фотографии, ни фамилии на этом куске пластика не было. Лишь герб ООН и номер. Самое смешное, что я и сам не удосужился захватить паспорт или удостоверение личности. Чиновники моего ранга обычно перемещаются по зеленым коридорам, досмотру не подлежат, бумажек с собой не носят. Кроме незначительных сумм денег для покупки сувениров детям и внукам.
– Ханс, Янек, Жан-Луи! – Сердюк поспешно развернулся к трем другим охранникам. – Ксивы у кого-нибудь есть? Хоть какие?
– Немае, – развел руками австриец.
– Ноу ксив, – с грустью доложил чех.
А обстоятельный Жан-Луи вытащил из кармана водительские права, читательский билет, парковочный талон, квитанцию из прачечной. Весь ворох был передан Сердюку. Тот выбрал белую пластиковую карточку водителя и показал ее в окошечко.
– Шо за фото? – злобно спросила консьержка, сверяя Сердюка с изображением гвинейца. – Шо-то ты не дюже похож. И написано не по-нашему… Не пущу! – Окошечко захлопнулось.
В старушечьем голосе мне послышались незабвенные малороссийские интонации: такие за полжизни не вытравишь. Даже я от них совсем отделаться не смог.
– Ну ведьма! – рассердился мой бодигард и шепотом предложил: – Может, для быстроты дверь рванем? Я тут рядом магазинчик присмотрел, хозяйственный, мы как раз мимо ехали. Возьмем там нитроэмали, мастики, ацетона, сухого спирта, еще кое-какой мелочи… а, Василь Палыч? Пропорции я помню, смешаю зараз, работы на полчаса. Граммов сто в тротиловом эквиваленте организую, и никто особо не пострадает. Тетку, правда, слегка контузить может, дверью, но тут уж сама виновата…
Мысленно я ужаснулся, представив, как и. о. генсека ООН с боем врывается в московский подъезд. После такой гуманитарной миссии меня и Сердюка пинками вышибут из Объединенных Наций. Одна надежда – переедем из Большого Яблока в дистрикт Коламбия и устроимся работать в Пентагоне.
– Никаких взрывов, даже и думать забудьте! – таким же шепотом окоротил я бодигарда. – Есть идея получше: будем давить на ностальгию. Вы голос-то ее слышали? Наш человек. По сигналу готовьтесь грянуть свою любимую.
Я наклонился поближе к закрытому окошечку, вспомнил детство золотое и выдал пару ужасно неполиткорректных тирад:
– Клятые москали! Шоб у вас у усих очи повылазили!
Окошечко тут же открылось снова. Уже пошире, чем раньше.
– Откуда ж вы, хлопчики? – спросила консьержка совсем другим тоном. Теплым, домашним, приветливым.
– З Кыеву, мамо, – почти что не солгал я, делая знак своим.
– Дывлюсь я на нiбо, тай думку гадаю… – тут же завел Сердюк.
– Чому я не сокiл, чому не лiтаю… – дружно подхватили песню Ян, Ханс и Жан-Луи.
Особенно красиво и печально вел главную тему Жан-Луи Дюссолье. У гвинейца, я давно заметил, неплохо поставленный баритон.
